— Я обнаружил тело, — сообщает он нам, хватая ртом воздух.
— А что ты делал у него? — спрашивает Вилли, сразу беря быка за рога.
Марк Ларкин демонстративно не замечает этого вопроса.
— Я вошел в его кабинет, — продолжает рассказывать он, — а Гастон уже лежит лицом вверх, на холодном мраморном полу, а глаза и рот у него широко раскрыты.
Мы ошарашены и молчим, а Марк Ларкин вещает голосом, исполненным глубокого смысла:
— Это печальный день… Человек, который изменил образ американского журнала… нет, образ издательского дела во всем мире. Как там сказал кто-то однажды о Джоне Бэрриморе? «Нам посчастливилось жить в одно время с ним».
— Гм-м-м-м, — Бетси нервно постукивает авторучкой по стопке бумаги.
— Это о Чарли Чаплине, — поправляет Вилли. — Кто-то сказал это о Чарли Чаплине.
— Нет, по-моему, это было сказано о бейсболисте Джеке Робинсоне, — вставляю я.
Больше добавить нечего. Человек был легендой, это правда. Можно сказать, все мы обязаны ему тем, что имеем работу, поэтому многие из нас не сильно убиваются от горя по поводу этой вести.
— Что же ты делал у него? — снова спрашивает Вилли Марка Ларкина и снова не получает ответа.
— Так, значит, у нас завтра выходной? — интересуется Лиз Чэннинг, когда я сообщаю ей новость.
КОМУ: ПОСТЗ
ОТ КОГО: ЛИСТЕРВ
ТЕМА: Ублюдок
какого черта он все-таки там делал?
КОМУ: ЛИСТЕРВ
ОТ КОГО: ПОСТЗ
ТЕМА: Ответ: Ублюдок
У него была назначена встреча. Вот что он там делал. Я собирался сначала сказать тебе об этом, но потом не стал, чтобы не расстраивать тебя.
КОМУ: ПОСТЗ
ОТ КОГО: ЛИСТЕРВ
ТЕМА: Ответ: Ублюдок
мне нравится расстраиваться
в следующий раз говори сразу
Уже девять вечера, а я все еще в офисе: бьюсь и лезу из кожи вон, перекраивая интервью с Колеем так, чтобы в нем появился хоть какой-нибудь смысл — проматываю вперед участки тишины и отматываю назад его бурчание. Кое-где огни уже погашены, и вокруг совсем немного народу. Я хотел выйти с работы вместе с Лесли, но она уже как-то незаметно проскользнула, так что я тоже могу уходить. Чуть раньше я подслушал, как она спорила с кем-то по телефону, надо полагать, со своим женихом — богатым обладателем «дефиса» породы колли.
Я надеваю пальто и тут вспоминаю, что у меня нет денег.
Марк Ларкин появляется из туалета и встает на моем пути, когда я направляюсь к выходу с этажа.
— Эй, не одолжишь мне пару долларов? — спрашиваю я его.
— Сейчас, сейчас… разве у тебя нет кредита?
— Я все просадил на джай-алай[16]. Да ладно тебе, всего десятку. Я верну завтра утром.
Он вытаскивает бумажник и начинает листать толстую пачку двадцатидолларовых банкнот.
У всех купюр уголки испачканы красными чернилами, и у меня в голове все тут же встает на свои места.
— Я видел, как ты грабил труп Гастона. Я видел тебя.
Выхватив у него двадцатку, я смотрю, как его лицо покрывается красными пятнами.
— О чем ты говоришь?
— Не надо придуриваться. Я видел тебя.
Он закусывает губу и делает глубокий вдох. Я поймал восходящую звезду компании за волосатые яйца, ему некуда деваться. Кончики его ушей горят огнем, а щеки начинают раздуваться.
— Да, Пост, ты застукал меня. Но никому ни слова об этом. У меня была небольшая проблема с наличными…
— Ты, наверное, думал, что у него там будет по крайней мере тысяча, не так ли? — спрашиваю я, выхватывая вторую двадцатку.
— Да ладно тебе. Можешь даже не возвращать мне долг. Вот, возьми еще…
Я не беру. Вся стопка может стать моей, но тогда и вся грязь будет тоже на мне.
— Признайся, ты бы то же сделал, — говорит он со снисходительной улыбкой.
— Ограбил мертвого? Нет, я так не думаю.
Его лицо принимает выражение сердитого Тедди Рузвельта. Он тужится и пыхтит, но не может найти выход из ситуации.
И тогда я наношу заключительный удар — вытаскиваю из кармана маленький диктофон, на котором записано интервью с Итаном Колеем, и нажимаю на кнопку «стоп».
— А теперь это все у меня еще и на кассете для потомков.
— Ты не посмеешь.
— Возможно, Ларкин, «старичок», — отвечаю я.
Направляясь к лифту, я возбужденно злорадствую, почти ликую, хотя на самом деле у меня на него ничего нет. Да, конечно, у меня был при себе диктофон, но он не был включен на запись.
Но Марк Ларкин этого не знает.
КОМУ: ЧЭННИНГЭ
ОСБОРНО
ПОСТЗ
ОТ КОГО: ЛИСТЕРВ
ТЕМА: Некролог
У Гастона кончилось топливо
КОМУ: ЧЭННИНГЭ
ЛИСТЕРВ
ПОСТЗ
ОТ КОГО: ОСБОРНО
ТЕМА: Ответ: Некролог
Гастон ушел
КОМУ: ЛИСТЕРВ
ОСБОРНО
ПОСТЗ
ОТ КОГО: ЧЭННИНГЭ
ТЕМА: Ответ: Некролог
Моро здесь больше не живет
КОМУ: ЧЭННИНГЭ
ЛИСТЕРВ
ОСБОРНО
ОТ КОГО: ПОСТЗ
ТЕМА: Ответ: Некролог
Директор: Творчество умирает от болезни, связанной с проблемами двоеточий
Следующий за кончиной Гастона Моро день мы проводим, обмениваясь заголовками некролога по электронной почте.
«Как бы подали реальные новости разные журналы „Версаля“»? — это вариант нашей игры, которой мы развлекаемся, чтобы убить время и не помутиться рассудком.
«Бой»: АТАКА НЕРВНО-ПАРАЛИТИЧЕСКИМ ГАЗОМ «ЗАРИН» В ЛОС-АНДЖЕЛЕСЕ НА БРЕДА ПИТА, НАДЕВШЕГО ПИДЖАК «ХУГО БОСС» И ГАЛСТУК «ХЕРМЕС», МИЛЛИОНЫ ЖИТЕЛЕЙ НАПУГАНЫ ДО СМЕРТИ.
«Ши»: ПРИШЕЛЬЦЫ ОККУПИРУЮТ ЗЕМЛЮ В ВЕСЕННЕМ ЗЕЛЕНОМ НАРЯДЕ.
«Ит»: ЧИНГИСХАН, СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!
«Мэн»: ВОЗГЛАВЛЯЕМЫЕ ПАПОЙ ХЕМИНГУЭЕМ СОЮЗНИКИ В КЛАССИЧЕСКОМ ОЛИВКОВО-ЗЕЛЕНОМ ИЗНОСОСТОЙКОМ ХАКИ ОСВОБОЖДАЮТ ПАРИЖ.
«Хиэ»: ТОНКАЯ ПОСТМОДЕРНИСТСКАЯ СТЕНА ИЕРИХОНА ПАДАЕТ.
«Нау»: ПЯТЬ САМЫХ СЕКСУАЛЬНЫХ АПОСТОЛОВ.
— Может быть, ты хочешь пойти куда-нибудь? — спрашивает меня Айви.
— Прямо сейчас? Уже поздно, наверное.
Мы лежим в темноте; волосы разметались у нее на груди, и она накручивает локон на палец.
Я спрашиваю:
— Куда сейчас можно выйти?
— Я не знаю. Поужинать или в кино. Или, может быть, просто погулять.
— Конечно, можно было бы. Хотя там холодно.
— Ты боишься, что мы наткнемся на кого-нибудь с работы?
— Мне приходила в голову такая мысль.
— Но они подумают, что мы просто друзья.
— Нет, они так не подумают.
— Почему?
— Они меня слишком хорошо знают.
— Ты говоришь так, словно это одна из твоих вредных привычек. Что у тебя было с летней практиканткой в прошлом году?
— Я к ней ни разу даже пальцем не притронулся. И это правда. (Я ничуть не сомневаюсь, что, если Марджори узнает когда-нибудь о нас с Айви, она с наслаждением расскажет ей о косноязычной, косолапой, прыщавой практикантке из «Зест».)
— Ты, случайно, не стыдишься меня, а?
Я подтягиваю одеяло к шее и думаю, что у Айви слишком много достоинств. Но проблема состоит в том, что я тоже должен задать этот же вопрос самому себе: «Я стыжусь ее?»
— Мне следует уволиться, залететь и уволиться.
— Мне тоже, — говорю я Лиз Чэннинг.
— Или забыть о прелестях беременности… Буду заниматься самостоятельно журналистикой.
Мы в местечке под названием «Макс Перкин», сидим у запотевшего окна в кофейне, расположенной в двух кварталах от нашей работы. Сейчас время обеда.
— Короче, я не знаю, сколько еще смогу мириться с этим дерьмом, — рассказывает она мне о том, что хотела бы писать независимые статьи для «Ши», «Хё», «Ит» и «Эго».
— А ты не думала о том, что Регина, чтобы насолить тебе за увольнение, не станет публиковать твои статьи? И что она скажет Мартину, и Софи, и всем остальным, чтобы они тоже не печатали тебя?
Лиз отворачивается и вглядывается в окно, находящееся всего в паре десятков сантиметров от нее. Конденсат стекает ручейками вниз, словно вода с тающих сосулек.
Открывается дверь, и вместе с порывом холодного воздуха Том Лэнд и Триша Ламберт (произносится как «Ламбер»), муж и жена, представляющие лучшую пару за истекший час, врываются внутрь. Я разглядываю пальто, надетое на Томе… оно должно стоить не меньше штуки баксов. Он родился в одном из пяти «таунов» Лонг-Айленда, что совсем не лучше, чем быть родом из Массапикуа. Он был помощником редактора в «Ит», когда я только пришел туда и все еще продолжал выполнять поручения «новенького»: приносил кофе, отсылал факсы за других, соглашался со всеми предложениями, разве что только кроме одного — перестать дышать. Он ошивался среди людей, имевших вес и положение в обществе, за что получал вознаграждение в виде выгодных заданий и приглашений в компании важных персон. Вилли это называет «ассоциативной позолотой». Теперь он заместитель редактора в «Бой», но все еще носит кофе нескольким начальникам, стоящим на ступень выше его. Триша (ее шутливое прозвище, должно быть, не иначе как «человек-спирограф») высокая и изящная, со скошенными бровями, ушами и подбородком. Взяв наугад номер «Тайм» и пролистав фотографии раздела «На улицах города», вы можете наткнуться на нее: зимой стоящую на ветру, обхватив себя руками, в развевающемся кашемировом шарфе; летом щеголяющую в стильном, свободного покроя платье; весело шагающую по весне в наряде «Уэйфарерс»; осенью решительно направляющуюся куда-то в кожаном приталенном жакете коричневого цвета.
— Эй, Том, — окликаю его я, помня о том, что те дни, когда я мог называть его «Томми», давно прошли.
— Захарий, — выдавливает он из себя вместе с улыбкой.
— Привет, Лиз, — здоровается Триша.
— Мы никогда вас здесь раньше не видели, — говорю я им.
Они бросают на нас красноречивый взгляд, который означает: «Ну теперь, когда мы знаем, что вы тоже ходите сюда, ноги нашей больше здесь не будет».