— Это ласкает слух.
У нее приятная, светлая улыбка, но я замечаю, что два ее зуба немного похожи на клыки.
— Или он сможет уволить меня, — говорит Вилли. — Или Регина сможет уволить меня.
— Она и так может тебя уволить, — напоминаю я ему.
— Хорошо, но Мартин меня точно не уволит, я это знаю.
— Это почему же?
— Потому что он наверняка уже не помнит, кем я был.
(Я уже убедился, что это дурной знак, когда люди говорят о себе в прошедшем времени.)
Я стою у копировального аппарата и снимаю копии с бесцветной статьи о швейцарской труппе мимов. Я описал их представление как «бодрящее, возбуждающее и пролетающее незаметно» и назвал их новыми «инфан терриблями» в искусстве перфоманса. (Или они были «младотурками»?)
Вилли подходит ко мне сбоку.
— Готов к падению нейтронной бомбы? — шепчет он. — Я думаю, что Марк Ларкин займет место Мартина Стоукса, когда тот сядет в кресло Гасси.
Тут мне приходится действительно напрячься, чтобы сдержать самые естественные и отвратительные позывы своего тела.
— Что тебя наводит на такие мысли?
— Моя птичка из бухгалтерии.
Он слишком часто упоминает этот безымянный источник.
— А все же кто эта птичка?
— Лори знает кого-то там. Мартин получает большое — я хочу сказать, огромное — повышение, и Марк Ларкин получает его тоже. Я не могу сказать, что это абсолютно верно, но очень похоже на то, что дела обстоят именно так.
Копировальный аппарат пытается выплюнуть два моих параграфа, но бумага цепляется за что-то и рвется в клочья.
— Ты хочешь сказать, что Марк Ларкин собирается превратиться из помощника редактора в «Ит» в большую шишку в журнале «Бой»? Этого не может быть! Это слишком большой прыжок.
— Не забывай, приятель, что Мартин Стоукс был простым помощником редактора, а потом бу-у-ум… получил руководящий пост в «Бой».
— Но он — Мартин Стоукс! — почти кричу я. — Конечно, с ним должно было это случиться!
— Ну, он не всегда был Мартином Стоуксом! Вот в тот момент он и стал Мартином Стоуксом. И, может быть, именно сейчас Марк Ларкин становится Марком Ларкином.
— Как только Марк Ларкин пойдет вверх, он сделает все, что в его силах, чтобы нас уволили.
Если не брать в расчет то, что теперь у меня на него есть компромат, — или Марк Ларкин думает, что есть. Я не такой пасхальный кулич, каким был раньше.
— Это о труппе мимов из Швейцарии? — спрашивает Вилли, остановив взгляд на жеваных листах бумаги у меня в руках.
— Это самая ужасная вещь из всех, которые я написал в жизни.
— Но ты же не ходил смотреть их представление, или ходил?
— Ты что, издеваешься надо мной?..
— Давай убьем его, Зэки.
Не знаю, серьезно он это предлагает или нет. Я смотрю на него и замечаю серые круги у него под глазами.
— Как это?
— Я смогу снова чувствовать себя нормально, если только его уволят либо если он умрет.
— Ну, увольнять его пока не собираются, так ведь?
И в этот момент, как в сцене из «мыльной оперы», через офис проходит Марк Ларкин, не замечая нас.
— Некоторые люди заслуживают того, чтобы их убили… — говорит Вилли, — и это правда. Гитлер… если бы кто-нибудь убил его во время Пивного путча, разве это было бы плохо? Джордж Стайнбреннер… разве, в самом деле, было бы так ужасно, если бы кто-то пристукнул его?
— Значит, ты в самом деле замышляешь убийство?
— Это облегчит мне жизнь. Тебе тоже, приятель. Признай это.
— Ты не способен на такой поступок.
— Мы могли бы сделать это, как Леопольд и Лоеб, вдвоем.
Вот только Леопольда и Лоеба поймали. Весь фокус в том, что я должен быть уверен, что меня не будут иметь в задницу в Аттике до конца моих дней. Все это напоминает мне зловещий диалог из «Третьего человека» в кабине колеса обозрения в Пратере, когда актер Орсон Уэллс спрашивает вездесущего Джозефа Коттена (вот ирония!) о том, сколько бы он взял за каждую букашку, ползающую у них под ногами. Я готов заплатить сколько угодно и кому угодно, только чтобы убрали назойливую букашку, Марка Ларкина.
— Как ты это себе представляешь? — интересуюсь я.
— Выбросить из окна. Отравить его. Задушить. Перерезать глотку. Любой способ будет хорош.
— Я смотрю, ты уже думал об этом.
— По пять часов каждую ночь, каждую ночь на протяжении уже нескольких месяцев.
— Ты отдаешь себе отчет, о чем мы с тобой сейчас разговариваем?
— Нет, считай, что ты ничего не слышал.
Он неуклюже поворачивается и идет по коридору, направляясь, похоже, к «Черной дыре», чтобы поговорить с Лори. Я смотрю на оригинал статьи, копии которой пытаюсь сделать: «„ШВЕЙЦАРСКАЯ ПАНТОМИМА“… Революционная форма искусства, „Инфан террибли“, ставящие пантомиму на голову, деконструктивный постмодернизм, тыр-тыр-тыр». Бумага в моих руках превращается в жидкий шар, и на его поверхности я вижу Марка Ларкина, выпадающего из окна и летящего вниз, как Джимми Стюарт в «Наваждении», беспомощно переворачивающегося в воздухе и падающего на землю с глухим стуком.
Мои руки холодны как лед.
Нет, я не способен на это. Я ни за что не смогу убить человека сам. Нет, только не сам.
Медленно подняв голову, я вижу, как Вилли становится все меньше и меньше, а затем и вовсе исчезает, шагнув из коридора в темноту.
8
ЭТО СЛУЧИЛОСЬ недавно, когда я отирался в фотоотделе, разглядывая фотографии одной подающей большие надежды актрисы, о которой написал кое-что. Родди Гриссом-младший, его помощник и я стояли вокруг светового стола, пролистывая сотни диапозитивов в поисках нужного. Как это часто и бывает, когда работает высокооплачиваемый профессиональный фотограф, большинство снимков были непригодными.
В комнату вкатывается Вилма Уотс и спрашивает:
— Кто-нибудь знает, как сделать срочно новый паспорт? Регина летит на Каннский кинофестиваль… а у старого истек срок действия.
Я сказал ей тогда, что есть конторы для такого рода вещей — ты приходишь в офис, оставляешь им фотографию и старый паспорт, а через несколько дней забираешь новый.
Вилма уходит и возвращается три минуты спустя с новым вопросом:
— Она хочет знать, где можно сфотографироваться?
— Ей обойдется это в пять баксов. Это…
— Захарий, я сам займусь этим, — говорит Родди.
Он берет трубку телефона и нажимает кнопку быстрого набора номера.
— Алло, а Дик на месте? — спрашивает он. — Это Родди.
Дика там не оказалось, но Родди дали другой номер, который он тут же набрал.
— Хей, Дик, это Родди. Как поживает величайший фотограф в мире?.. Ага… Ага… Ха-ха-ха! Эй, у меня есть особо важный заказ для тебя…
Я не мог поверить своим ушам… это был ключевой момент, когда я понял, что богатые не просто отличаются от нас с вами, они отличаются необыкновенно, абсурдно, тошнотворно.
Я слушал, как Родди Гриссом договаривался с Ричардом Аведоном[17], чтобы тот сделал Регине Тернбул фотографию на паспорт размером два на два с половиной дюйма почти за четыре тысячи долларов (включая стоимость аренды студии, работы парикмахера и гримера).
Если кто-нибудь посмотрит на лицо Родди Гриссома-младшего, ему тут же придет в голову мысль о грызунах. У него пушистые волосы мышиного, серого цвета, и к концу рабочего дня они обычно стоят дыбом в трех-четырех местах. Еще у него маленькие глаза-бусинки и торчат волоски из ноздрей и ушей. Растрепанный неряха при росте пять футов три дюйма, он сумел пролезть в «Версаль» без проблем при недоборе около шести дюймов до негласного минимума стандартного роста, протолкнутый Родди Гриссомом-старшим, издателем «Ши». Но никто и никогда не ставил Родди в упрек использование родственных связей — у людей и без того имелось множество причин ненавидеть и презирать его.
Регина его терпеть не может и старается иметь с ним как можно меньше дел. Тэд Таррант, издатель «Ит», ненавидит его настолько, что использует для связи с ним посыльных и «лилипутов» из копировального бюро снизу. Охранники в лобби отшатываются в стороны, когда он проходит мимо; это меня не удивляет, так как я сам два или три раза был свидетелем того, как он вопил на них что было сил за то, что не вовремя доставили его обед наверх.
Он — единственный человек в «Версаче», который действительно вопит. Когда ты получаешь выговор в «Версале», это обычно делается спокойным нравоучительным тоном за закрытыми дверями. И в офисе, как правило, бывает так тихо, что, если кто-то даже немного повысит тон при разговоре, его бывает слышно через двадцать кабинетов в любую сторону. Лесли Ашер-Соумс работает через пять кабинетов от меня, ближе к холлу, но когда она ругается по телефону с «колли», обладателем дефиса, я выхватываю иногда пару слов. («Ох, тебе совсем ни к чему выставлять себя таким идиотом по этому поводу, Колин!»)
Когда вопит Родди Гриссом, это слышат все. Лори слышит это в «Черной дыре». Даже Мартин Стоукс слышит это, а ведь офис журнала «Бой» находится этажом выше.
Родди орет только на своих штатных сотрудников и ни на кого более. У него есть фотоассистент, Валери Морган, и фотолаборант, Нэнси Уиллис. Валери проработала в «Ит» уже большой срок, и никто не может понять, как она мирится с оскорблениями Родди. Но ни одному человеку не удалось продержаться на должности лаборанта больше восьми месяцев из-за садистского нрава Гриссома-младшего. Если он не унижает своих сотрудников прилюдно, отдавая им распоряжения так, как говорят с маленькими детьми, то наедине это происходит таким образом:
— Ты что, охрененно тупая идиотка, Нэнси?!
— Валери, ты хоть что-нибудь правильно сделать можешь?!
— Ты — некомпетентная сука, Нэнси!
— Ты — умственно отсталая, да?!
На моем веку он сменил уже пятерых лаборанток. Они хорошо начинают, но через месяц у них появляются темные круги под глазами, а сами они все время вздрагивают; через два месяца они превращаются в зомби, глухих к миру, их рты открыты, взгляд неподвижен.