— Я не знал, что ты знакома с Мэг Банч, — шепчу я Лесли в тот момент, когда мы нарезаем лимоны на кухне.
— Я с ней почти не знакома. Мой папа знаком. Когда Мэг приезжает в Лондон по делам, она всегда ужинает в кругу нашей семьи.
Она действительно самая заманчивая из всех незамужних женщин… Уинстон Черчилль ночевал в ее спальне, а ее родители ужинают с эксцентричной до нелепости (она постоянно ходит в обтягивающем розовом и больших очках с красными стеклами), невероятно влиятельной Мэг Банч.
Я замечаю несколько бутылок джина и водки и полагаю, что в дальнейшем вечеринка переместится в какой-нибудь ресторан, но ошибаюсь. Шестидесятилетняя Мэг Банч напоминает голосом щебечущую птичку — что странно слышать из уст женщины гренадерского роста, — поэтому нелегко следить за ходом разговора между нею и почти неслышно говорящей Викки Тенбридж-Йейтс.
— О! Вы знаете Томаса Лэнда! — чирикает Мэг после того, как я мимоходом упоминаю имя Его Величества Подхалима.
— Да. Мы раньше вместе работали.
— А теперь посмотрите на него! Главный редактор «Боя»! Что творится!
Какая реакция от меня ожидается? Я смотрю по сторонам… на ее подхалимствующее окружение, на пол, на бутылки со спиртным, на косолапые ноги Викки.
— Да. А я остался позади глотать пыль, — говорю я.
— О нет! У вас не должно быть таких мыслей, — говорит Мэг. — Попробуйте относиться к этому с беззаботностью гуляки-студента.
Она изящно «рубит» воздух перед собой (летящая паутинка не изменила бы направления своего полета, задень она ее).
Проявляя настойчивость в попытках вселить в меня уверенность, все это время Мэг картинно посасывает тонкую короткую сигару, которую держит в точности как нацисты, ведущие допрос в чернобелых кинокартинах.
Она говорит мне:
— Сейчас Томми Лэнд женат на Трише Ламберт. Ему это определенно не повредило. Что вам нужно делать, так это почаще показываться в обществе, быть в курсе событий, вращаться в определенных кругах… Вы с Лесли обязательно должны побывать на одном из моих дефиле.
Я гляжу на Лесли, которая поднимает брови и улыбается.
— Это было бы интересно, — говорю я, отдавая себе отчет в том, что беседую, возможно, с самым неискренним человеком из всех живущих на земле.
Она может пригласить водителя своего лимузина тоже посетить ее салон, но, если он вздумает там появиться, откроет ему дверь ровно на сантиметр, чтобы сказать, что никого нет дома.
— О, вы обязательно должны прийти, — щебечет она, вворачивая свою сигариллу в пепельницу. Фирменный парик «Луиза Брукс» сидит на ней как влитой.
Одна из «версальских» приглашенных — как выясняется, двоюродная сестра Алексы Ван Дьюсен — упоминает в разговоре Марка Ларкина.
— У этого мальчика большое будущее! — говорит Мэг Банч с просветлевшим лицом.
— А что вы думаете насчет его галстука-бабочки? — спрашиваю я.
Она с минуту чирикает на малопонятном языке моды, что-то о чистом силуэте и накрахмаленной цветовой гамме, и тогда я вставляю:
— Ну, для меня это не образец.
Мэг бросает на меня быстрый взгляд, означающий: «Кто бы это говорил». Дело в том, что я надел джинсы и мешковатую трикотажную рубашку «Беркли», надеясь на то, что скоро мы с Лесли останемся в чем мать родила.
— Как бы то ни было, Марки присутствует на моих маленьких суаре, и, может быть, вы с ним могли бы там публично сгладить — уверяю вас, это игра слов — ваши разногласия, касающиеся одежды.
Марк Ларкин посещает салоны Мэг Банч? (Интересно, ее суаре и салоны — это одно и то же?) Я даже не знал о подобных собраниях! Марки, Марки, Марки… кто еще называет его так, кроме этой расфуфыренной клуши? На заседаниях «Ит», на которые меня не приглашают, его тоже зовут Марки?
— Хорошо, Мэг, вы пригласили нас с Лесли, и мы обязательно придем.
— О, пожалуйста, приходите!
Спустя час все расходятся, кроме Викки, которая либо остается у Лесли на ночь, либо слишком косолапа, чтобы без посторонней помощи подняться с дивана. Я помогаю хозяйке убрать бутылки, стаканы, вазочки с чипсами и блюдца с соусом.
— Так, раз нас пригласили, ты назначишь мне свидание? — спрашивает Лесли.
— Конечно, назначу.
— Я уверена, что нас ждет success d’estime.
(Еще одно журнальное выражение — «успех из уважения». Она неправильно его использует, но если я скажу ей об этом сейчас, она разобьет бокал о мою голову.) Лесли весело улыбается и кажется очень хорошенькой… от нее снова пахнет джином.
Викки сидит на диване — парализовало ее, что ли? — отвернувшись от нас, и смотрит по телевизору старый кинофильм. Я пытаюсь дотянуться до руки Лесли, чтобы пощекотать пальцами ее ладонь и потрать с кольцом, за которое брат Викки выложил, наверное, не меньше десяти тысяч зеленых. Мне хочется прижать Лесли к холодильнику и поцеловать…
Но она выдергивает руку, так что я не успеваю даже пощекотать ее ладошку.
— Ты что, плохо себя чувствуешь? — спрашиваю я ее, предполагая, что раз Викки говорит почти неслышно, то, скорее всего, еще и глуха.
— Да. Я плохо себя чувствую.
— Из-за Колина?
— Нет. Я ревную тебя к Айви Купер.
— Понятно.
— Она на самом деле такая хорошенькая.
После двух правок я отдаю свою положительную рецензию на книгу Марку Ларкину. Роман «Черное и белое, и красное повсюду» — это автобиография постоянно жующего сигару, занесенного во всевозможные черные списки ворчливого сценариста 1930-50-х годов, переспавшего с полусотней известных актрис («Я принес переписанный сценарий в бунгало Вероники Лэйк в среду утром, а уже в четверг ночью — и все последующие ночи — я „засаживал“ ей»). И вот теперь, в возрасте восьмидесяти лет, он решил, что стоит поведать правду (или наплести небылиц, поскольку жертвы не могут подать на него в суд из мира иного).
Обычно мы работаем так: я пишу что-либо сам лично или редактирую что-нибудь; если мой редактор предлагает что-нибудь изменить, я вношу изменения, а затем мы запускаем копию от одного помощника редактора к другому помощнику для того, чтобы, скажем, Лиз Чэннинг или Вилли смогли сделать замечания, указать на ошибки, уплотнить «размытые» места. Это надежная система «защиты от дураков», разработанная для того, чтобы отформатировать любую статью в стандарт «Ит». Затем копия вдет наверх, к людям вроде Бетси, Жаклин и прочим, и к тому времени, когда в ней проверены факты и правописание, она становится герметичной, пыленепроницаемой и очень-очень стандартной статьей.
В один прекрасный день у меня звонит телефон — по звуку сигнала понятно, что это местный звонок, — и я беру трубку.
— Какого дьявола тут происходит? — плюет в трубку мужской голос.
Меня пронзает мысль, что это звонит Колин и собирается вызвать меня на дуэль в Бельгию, где поединки разрешены законом. Но это не Колин.
— Олли? Что произошло?
— Я тебя спросил, какого гребаного черта лысого здесь творится?
— Не понимаю, что ты имеешь в виду. Успокойся.
Он вспомнил, что воспользовался моей постелью, чтобы «сделать» Лиз? Но, минуточку… это я должен быть недоволен.
Мы договариваемся встретиться на лестнице «А», и по дороге туда я разминаю свой нос, а заодно удостоверяюсь, что он еще целый… одного перелома пока вполне достаточно.
Он яростно сжимает в руках страницы копии, скатанные в тугую трубку, — этим можно отбиваться от нападающих собак.
— Ты написал рецензию на «Черное и белое, и красное повсюду»! — кричит он.
— Да… и что?
Почему это его так беспокоит? Может быть, жующий сигары автор оказался его американским родственником… но я же дал роману хороший отзыв!
— Зэки, попробуй объяснить вот это!
Он протягивает мне листки, и проходит несколько секунд, пока я вчитываюсь в заглавие: «ОБЗОР: ЧБ и К ПОВСЮДУ».
Но это не моя рецензия! Только прочитав два предложения, я понимаю, что это не мое — так похож наш стиль. Это рецензия Оливера.
— Ты можешь мне объяснить происходящее? — спрашивает он все еще сердитым голосом.
Но он уже понял по моему полному отвращения стону и задрожавшим в руке листкам, что я тут ни при чем.
— Кто тебе велел писать рецензию? — спрашиваю я.
— Теодор Чертов Рузвельт, вот кто!
— И он тебе ни разу не говорил, что я делаю ту же самую работу?
Оливер качает головой и задает мне тот же самый вопрос. Я отвечаю, что нет, конечно.
— Вот педераст! — Он сминает страницы и швыряет их в большую мусорную корзину.
— Ты давал задание Оливеру Осборну делать рецензию на книгу Джесса Ауэрбаха?
— Да.
Марк Ларкин читает «Экономист»… гора других журналов высится на его столе, ожидая своей очереди.
— Но я получил такое же распоряжение.
— Это была твоя идея, Захарий, так что можешь не обижаться.
— Как это моя идея?
Он смотрит на меня и сообщает, что Регина Тернбул была в восторге от моего предложения, переданного ей Шейлой Стэкхаус, о том, чтобы давать небольшие задания нескольким сотрудникам одновременно для поощрения духа соперничества и придания стимула.
И тогда я вспоминаю, как увидел редактуру книги Итана Колея на столе у Марка Ларкина и подумал, что ему тоже поручили сделать рецензию на эту книгу для «Ит».
— Ты не можешь так поступать с людьми, — говорю я.
— Ну а Регина считает, что это была твоя самая лучшая идея за все время.
Когда я рассказал Вилли эту историю, он не удивился, а полез в свой ящик для корреспонденции и вытащил оттуда работу Габриэллы Атуотер, корреспондента «Ит», постоянно проживающей в Калифорнии. Это была статья на две страницы о Рейчел Карпентер.
— Добро пожаловать в клуб двойников, — сказал он.
— Зак?
— Я.
— Ты не звонил мне несколько дней.
— И ты не звонила мне.
— Что случилось?
Я говорю Айви, что ничего особенного не произошло, и съезжаю на излюбленную тему — о работе. Потом спрашиваю, что у нее новенького, и уже готов уйти в себя, чтобы не слушать повествование о лучших друзьях друга ее подруги, как вдруг она тоже начинает стенать по поводу работы: эта полуминутная тирада — ничто по сравнению с моим обычным сорокаминутным «плачем Иеремии», но это что-то новенькое. Мне становится ясно, что ее статья про «Невро Евро-Ахинею» претерпела столько изменений на маршруте следования, что стала «абсолютно нечитабельной, совсем чужой» (ее слова).