Я отсылаю ему письмо, в котором лишь одно слово «Почему?», но ответа не приходит. В открытую дверь напротив я вижу кабинет Марка Ларкина, сидящего за своим столом… В любую секунду Вилли может пробежать мимо, ворваться в кабинет и продырявить ему голову. Но этого не происходит.
Несколько недель назад я начал сохранять некоторые из сообщений Вилли, вроде этого, и сейчас отправлю «Я ЕГО УБЬЮ» в ту же папку. Если кто-нибудь когда-нибудь вышибет Марку Ларкину мозги, я не хочу оказаться крайним.
— Ты помнишь тот день, когда Марк Ларкин впервые появился на работе? — спрашивает меня Бетси Батлер.
Мы сидим в греческой кофейне напротив «Крукшэнкс» и впервые обедаем вместе. Каждый раз, когда она меня спрашивает, не помню ли я чего-нибудь, это уже примета такая — я знаю, что меня ждут неприятности.
— Конечно, помню. Такие вещи не забываются.
— Я, кажется, подошла к твоему столу и посоветовала тебе поладить с ним.
— Это было нелегко.
Она рассказывает мне (к счастью, всего лишь минуты три) о своих первых десяти годах в «Версале»: о столкновениях, гадком к себе отношении и о вражде, с которыми ей пришлось примириться. Теперь она считает тех людей лучшими друзьями.
— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы уйти из «Ит»? — спрашивает она.
О нет. Неужели это первый стук в дверь перед тем, как ее вышибут?
— Честно? Никогда не думал.
— Ты неплохой работник, и мы ценим тебя.
— Марк Ларкин рекомендовал когда-либо мою статью о Лерое Уайте?
— О да! И даже очень настойчиво.
— Что ж, это хорошо.
— Видишь, Захарий, ты зря считаешь его врагом.
Я только что удобно устроился — клавиатура лежит у меня на коленях, а ноги на столе — и работаю над статьей об Энтони Бьючампе. Вилли взял больничный.
Бледная Джеки Вутен проходит мимо и подозрительно тихим голосом сообщает:
— Собрание в конференц-зале. Прямо сейчас.
По коридору уже раздаются топот шагов и цоканье каблучков. Я осторожно кладу клавиатуру на стол. Голос Джеки выдает, что случилось что-то очень серьезное, из ряда вон выходящее.
Марк Ларкин выходит из своего кабинета. Он протирает очки носовым платком… его глаза выглядят подозрительно влажными.
— Ты не мог бы впредь не класть ноги на стол? — говорит он.
— Регины нет даже в Нью-Йорке.
— Зато я здесь.
Минутой позже все, включая сотрудников из отделов маркетинга и рекламы, набиваются в большой бежевый конференц-зал. Присутствует даже Тэд Таррант, издатель «Ит».
Вилма Уотс (одетая в ярко-фиолетовое платье и с фиолетовыми ресницами), как гонец, приносящий дурные вести, сообщает:
— Вчера умерла Шейла Стэкхаус.
Раздаются несколько сдавленных вскриков и один-два вздоха. Я оглядываюсь по сторонам: кто-то немедленно утыкается взглядом в пол, кто-то возводит глаза к небу, кто-то горестно покачивает головой, но кое-кто делает то же, что и я: осматривает окружающих.
— Она скончалась у себя дома, в окружении членов своей семьи, — продолжает Вилма. — Я сегодня разговаривала с ее мужем, и он сообщил, что она умерла легко.
Марсель Перро крестится. Растерянная Лиз жмется к Оливеру.
— Мы собираемся пустить конверт по этажу, а Байрон займется открыткой для семьи, в которой, я надеюсь, вы все распишитесь.
Нам сообщают, что денежные пожертвования пойдут на нужды благотворительного фонда: помня розы от Регины и холодную прощальную записку, написанную Вилмой, семья Шейлы, возможно, больше никогда в жизни не сможет спокойно посмотреть ни на один букет.
Марк Ларкин снимает очки, без которых он выглядит лет на десять старше. Он не плачет, но глаза у него влажные, и он снова протирает линзы.
«Вот повезло ублюдку, — думаю я. — Теперь он…»
— Марк Ларкин, — объявляет Вилма, — назначается на должность старшего редактора на постоянной основе. Регина звонила и сказала, что появится на работе в следующий вторник.
Затем мы все расходимся по своим рабочим местам.
После этого собрания мне необходимо переговорить с Джеки — она объявила о своей помолвке с доктором на прошлой неделе (у нее кольцо размером с обруч с бриллиантом) — о направленности моей статьи о Бьючампе. Мне сказали, что тема очень щекотливая, потому что Энтони Бьючамп обдирал как липку художников в семидесятых-восьмидесятых, а потом перепродавал их картины важными «шишкам» в «Версале», вроде Гастона Моро, Родди Гриссома-старшего, Корки Харрисона и Регины Тернбул. Я говорю Жаклин, что решил, вместо прямого упоминания этого факта, намекнуть на него, а затем быстро и ловко уйти в сторону от этой темы.
— Это ужасная весть о Шейле, правда? — говорит она.
— Да. Она была хорошим боссом.
— И это, наверное, большой удар для Марка Ларкина.
Не вижу логики: если назначение его старшим редактором на постоянной основе, а не на время пока-Шейла-победит-рак — это удар, то я бы от такого удара тоже не отказался.
— И насколько для него этот удар велик?
— Я думаю, что ты не знаешь. Не рассказывай этого никому, Захарий: Марк Ларкин лоббировал назначение Бетси и Реганы на должности Корреспондент, Специальный: С широкими полномочиями.
— Но таких должностей нет. Тони Ланцет и Эмма Пилгрим являются единственными людьми в корпорации «С широкими полномочиями».
— Он уговаривал их создать эти должности, — говорит она мне, запуская костлявую кисть в прическу. — Мне кажется, они собирались ввести их, и вдруг — это.
Вот откуда взялись влажные глаза.
— Ну, это было здорово, — говорит Лесли.
Я натягиваю одеяло до шеи. Стены совсем близко, потолок надвигается сверху.
— Тебе понравилось? — спрашивает она меня.
Меня воротит от необходимости немедленно после соития выставлять свою оценку. Она ожидает от меня восторгов, как минимум, на четыре бала.
— Да, это было незабываемо, — бросаю я в оседающий потолок.
Она утыкается носом мне в шею, скользит рукой под одеяло и начинает поглаживать мой торс в ожидании рецензии.
— Я бы сказала, что это было здорово.
Она все еще ждет?
Но с чего это она взяла, что это было здорово?! Она не приложила никаких усилий, не сделала ни единого движения, кроме одной простой вещи… которая и привела к фиаско. Кроме этого, нескольких вздохов и движений талией на сантиметр вправо-влево, слишком мало инициативы шло от нее, да и я произвел далеко-далеко не сильное впечатление. Настоящий критик даже не вспомнил бы, что я мелькнул где-то на экране.
— Надеюсь, что мы еще это повторим.
— Ты скажешь об этом Колину?
— Я пока не знаю.
— Веришь ли, а я совсем расстался с Айви.
Она садится на постели. В комнате темно, а с улицы доносится шум машин, бегущих по Сентрал-Парк-Вест. Эта оживленная и днем и ночью магистраль находится всего в пятнадцати метрах от улицы, на которой стоит ее дом из бурого песчаника.
— Знаешь, Захарий, у меня другое дело. Я не вижу Колина каждый день, не работаю вместе с ним, его нет рядом со мной по десять часов в сутки.
— Очко в твою пользу.
— Ты ведь тоже был рад избавиться от нее?
(Я очень сильно скучаю по ней, и я бы с удовольствием сидел с ней в ресторанчике, вместо того чтобы лежать сейчас с тобой и терпеть, как ты шаришь по моей груди.)
— Я просто счастлив быть здесь с тобой, — говорю я, пытаясь рукой дотянутся до чего-то мокрого, прилипшего к моей спине.
— Куда ты собираешься это деть? — спрашивает она меня.
— Пока просто положу на ночной столик.
— Даже не думай!
Я покорно направляюсь в ванную комнату.
— Нет! Только не в корзину в ванной, и надо завернуть во что-нибудь сначала.
— Так куда же все-таки?
— В пакет на кухне, под раковиной.
Я отправляюсь на кухню в поисках пакета.
— Он полный! — кричу я. — Где бумажные салфетки?
— Посмотри над микроволновкой. Но потом попробуй все-таки засунуть в пакет.
— А пакет куда девать?
— Положи в большой черный пластиковый мешок и выкинь в металлическую корзину для мусора во дворе.
Получается, что мне нужно одеться. Я возвращаюсь в спальню за брюками, все еще держа в вытянутой руке качающийся предмет, оскорбляющий ее эстетические чувства.
— Зак, не заходи сюда с этим!
Я возвращаюсь на кухню, вытягиваю из упаковки бумажную салфетку и кладу на нее презерватив.
— Где это сейчас? — кричит она.
— Лежит распластанным на столе, на бумажной салфетке.
— Ты не мог бы положить еще все это в целлофановый пакет, чтобы не протекло?
— О’кей, — кричу я, — теперь это лежит в бумажной салфетке и целлофановом пакете!
— Теперь, пожалуйста, попытайся засунуть это в тот белый пакет.
Я возвращаюсь в спальню, чтобы одеться.
— Ты снова идешь сюда?
До меня доходит, что ее патологический страх перед использованными презервативами может оказаться весьма мне на руку: я могу одеться, выкинуть пакет и сразу смыться домой, но спрашиваю из вежливости:
— Ты хочешь, чтобы я вернулся?
Она хихикает и говорит:
— А ты хочешь?
Я понимаю, что мне следует ответить: «Мне хотелось бы вернуться». Это я и говорю.
— Тогда возвращайся.
Она лежит на животе лицом ко мне, похожая на кошку, готовящуюся к прыжку, и грызет ногти. Сейчас полнолуние, и в призрачном свете, пробивающемся с улицы, ее лицо кажется очень красивым.
— О’кей. Я вернусь.
На улице я выбрасываю вещь, упакованную в бумажную салфетку и целлофановый пакетик, вложенный в другой небольшой белый пакет, который, в свою очередь, в пластиковом мешке побольше, всунутом в металлическую урну для мусора. Мимо меня проносятся машины с зажженными фарами, направляясь в центр города. Мне хочется броситься на капот одной из них.
Когда я поднимаюсь наверх, Лесли уже спит.
Во время прелюдии она сказала кое-что, отчего у меня все внутри перевернулось, и я не смог продержаться долго.
Она произнесла (с таким британским акцентом, как у Хелены Бонэм-Картер или Кристины Скотт Томас):