С десяток человек обступают его, все еще сидящего на тротуаре с ярко-красным лицом, напуганного и потрясенного. Двое мужчин помогают ему подняться и спрашивают, все ли у него в порядке. Он отряхивает костюм и даже не благодарит их за помощь.
Он вытирает лоб, покрытый испариной, и смотрит на меня. Я тоже смотрю на него: ничего не говорю, ничего не делаю, никак ему не помогаю.
В его глазах читается жуткий вопрос.
Он спрашивает себя, не пытался ли я только что убить его? И он не знает, что ответом на этот вопрос является «да».
Витрина магазина «Тернбул энд Ашер» вчера, поздно вечером, была разбита вдребезги, когда прямо в нее вошел приехавший в Лондон американский турист. Тридцатидвухлетний Захарий Пост, житель Нью-Йорка, сломал при этом нос и был доставлен с травмой в больницу святой Марии в Паддингтоне. Это второй случай за последние несколько месяцев, когда господин Пост ломает нос, как сообщил он полицейским инспекторам, прибывшим на место происшествия, но он впервые получает травму, отправившись за покупками.
Витрина известного магазина одежды на Джермин-стрит будет восстановлена в течение ближайших месяцев, как заявил представитель магазина «Тернбул энд Ашер». Предыдущая травма, по словам потерпевшего, была получена господином Постом во время ссоры с Ноланом Томлином, известным американским новеллистом-южанином.
14
— Боже, что с тобой случилось? — спрашивает меня Лиз, когда я переступаю порог собственной квартиры.
— Сейчас все расскажу.
Я позабыл, что она живет у меня, и не помнил до тех пор, пока не вошел и не увидел стерильную чистоту. В первую секунду я подумал, что мой дом ограбили и вместо того, чтобы насрать посреди голых стен, как, я слышал, делают некоторые грабители, решили сделать мне одолжение — забрали заодно и весь мусор.
Я принимаю душ, пока она читает вырезку из «Таймс», которую я привез из командировки.
Когда я просматриваю пришедшую почту, Лиз сообщает мне сногсшибательную новость:
— Вилли перевели. В «Черную дыру».
— Неужели корректором? Пожалуйста, скажи, что это не так.
— Нет. Он занял прежнее место Лори Лафферти и проверяет факты.
— Кто же тогда сидит напротив меня?
— Пока никто.
— Как он это воспринимает?
— Он приходит, делает свою работу и уходит.
Теперь понятно, зачем они спровадили меня в Лондон. Марк Ларкин наверняка знал об этом переводе заранее, а я — нет. Я вспоминаю, как Даффид Дуглас сказал мне: «Похоже, что кто-то очень хотел, чтобы тебя не было рядом, не так ли?»
Следует отдать им должное: они осуществили блестящую комбинацию окольным путем.
В первый день после возвращения я стараюсь не встречаться с Вилли, потому что не знаю, что ему сказать. Он, должно быть, в ярости и может легко взорваться.
Я проверяю свой переполненный ящик для корреспонденции, входя в курс последних событий, когда Бетси приближается ко мне с настораживающе решительным видом.
— Байрон не хочет делать публичного объявления, — говорит она почти шепотом. — Ему будет неприятно, если все обрадуются, как празднику, тому, что с завтрашнего дня он слагает с себя свои полномочия по состоянию здоровья.
— О, господи! Это ужасно.
Мне не нужно много времени, чтобы понять, что игра в музыкальные стулья будет недолгой, а результат — плачевным. Байрон увольняется, Марджори становится арт-директором, Лесли повышают по службе. И как только это произойдет, она порвет отношения со мной: как часто девочки из десятого класса ходят на свидания с мальчиками из восьмого?
— Известно, кто должен его заменить? — спрашиваю я.
— Ты и сам понимаешь, что никто не в силах заменить его.
Я киваю.
— Однако есть несколько кандидатов, — продолжает Бетси.
— Ты слышал? — спрашивает меня Марджори.
— Да, мне очень жаль Байрона. Поздравляю.
— С чем? Вопрос еще не решен.
— И если они не отдадут место тебе…
— То мне придется уйти.
— Ну, тогда вперед.
— Когда настанет время отдирать пластырь с твоего носа, — предлагает она, — позови меня.
Лесли даже не подозревает о том, насколько благоволит к ней фортуна. Она поспешила в Англию, чтобы оплакать кончину матери, которую похоронят вместе с ее садовыми инструментами и горстью земли из сада (как будто вокруг нее будет мало земли). Перед отъездом Лесли прислала мне письмо по электронной почте, в котором поблагодарила за розы, отправленные ее отцу. (Какие розы? Я посылал ему розы?)
Я думаю, что после того, как ее мать будет предана земле, которую она так сильно любила, Тревор расскажет дочери полную версию этой истории, выпив несколько порций джин-тоника «Танкерей» за блюдом вареных угрей в баре какого-нибудь роскошного отеля.
А бледный стервятник Колин Тенбридж-Йейтс будет кружить неподалеку.
— Итак? — спрашивает Вилли.
— Что?
— Колись… как там Англия?
— Такая же, какой я покинул ее много лет назад.
— Но ты ее никогда не покидал.
Я подробно рассказываю обо всем, что произошло, и сообщаю напоследок, что теперь у меня достаточно анальгетиков, чтобы свалить нескольких слонов.
— Проверка фактов может быть веселым занятием, — говорит Вилли бесцветным голосом.
Мы разговариваем возле окна, выходящего на небоскреб Крайслер-билдинг, и смотрим, как солнце играет лучами на головах серебряных орлов.
— Почему бы тебе просто не совершить достойный поступок? — спрашиваю я.
— Какой? Сделать харакири на всеобщем собрании?
— Нет, уйти. Просто уйти и все начать сначала.
— Нет. Им придется меня уволить.
Но требуется много времени, чтобы человека официально уволили из «Версаля». Существует много других способов избавляться от неугодных людей: понижение в должности, переводы, переназначения. Именно это они сейчас творят с Вилли: вынуждают либо уволиться, либо потерять лицо. Это похоже на богатую семью с ненормальным ребенком в ней: сделать лоботомию[23], законопатить его в дальний дурдом и никогда больше не вспоминать о нем.
— Как думаешь, кто будет твоим новым соседом по кабинке? — спрашивает он меня. — Может, Айви Купер?
— Ты, наверное, смеешься надо мной! Разве это возможно?
— Не знаю. Я уверен, что в «парке задниц» полно достойных кандидатов на это место.
— Да, именно, там они и меня нашли. Но захотят ли они продвигать Айви так быстро?
— Ну, она же ходила в престижную школу, ты помнишь об этом?
Найтингейл-Бэмфорд! Я мог попасться в эту ловушку…
Ни с того ни с сего Вилли вдруг говорит:
— По крайней мере, я хорошо вооружен…
Поймав мой вопросительный взгляд, Вилли добавляет:
— Только в целях самообороны, уверяю тебя. И я купил себе новый телевизор.
Я ничего не говорю, но представляю себе, как он сидит в кресле в темноте каждую ночь, лицом к входной двери, и ждет, когда постучат, или когда полоску света под дверью пересечет тень, или скрипнет половица. Может быть, он думает, что ФБР, или ЦРУ, или интергалактическая полиция снов может вломиться к нему в любой момент. Может быть, он видит загадочные письмена в потрескавшейся краске на потолке.
— Ты все еще думаешь о том, чтобы прикончить Марка Ларкина? — спрашиваю я.
— Так же, как и раньше. Этот ублюдок послал в Англию тебя, а не меня, а затем достал для меня билет в один конец до заброшенной деревни неудачников Палукавиль.
— Он знает, что я не учился в Ливерпульском университете. Он знает цену всем россказням о моей семье, знает, что все — чистой воды выдумка.
— Как мы это сделаем?
— У тебя однажды возникла идея, помнишь, когда мы разговаривали о Пивном путче? Ты сказал тогда что-то об отравлении или еще о чем-то.
— Да, отравление подходит. Передозировка чего-нибудь. Эй! У тебя ведь сейчас куча обезболивающих!
— Но как быть с полицией? Если он примет пятьсот доз «Перкосета»…
— Мы сделаем так, чтобы все выглядело как самоубийство, — рассуждает он.
— Легко строить планы на бумаге. А как мы это сможем провернуть?
— Просто заставим его сначала написать предсмертную записку.
Я думал об этом на борту самолета, возвращаясь из Англии домой. Но хочу, чтобы Вилли был уверен, что мы придумали это вместе… или что придумал он.
— Это будет не сложно. Его записки расклеены по всему этажу, — говорит Вилли.
Он уже начал действовать.
Если бы только он не нравился мне так сильно…
Если не считать кратковременной попытки сожительства с одной стюардессой, которую вышибли из служебной квартиры, я никогда раньше не жил под одной крышей с женщиной. Но мне нравится, что Лиз живет сейчас у меня. (Она спит на диване в гостиной, а я — на своей кровати.) Если я просыпаюсь первым, то готовлю кофе и для нее, а она иногда приносит мне апельсиновый сок. Мы по очереди ходим за «Таймс». И вообще приятно по утрам слышать ее голос вместо своего недовольного ворчания и фырканья.
Иногда звонит ее муж. Я всегда в таких случаях выхожу из комнаты. И Олли тоже звонит… я догадываюсь, что это он. Лиз тогда уходит с телефоном в угол и принимает тоскующий вид. Полагаю, что их отношения остыли, а Олли рассчитывал на какую-то более длительную связь и теперь не особо доволен ролью покинутого воздыхателя. (Она до сих пор не знает, что я про них знаю.)
На работе есть промежуток времени, обычно между половиной пятого и половиной шестого, который я называю «Часом разговоров об ужине». Мужья, жены, подруги и друзья звонят друг другу, чтобы обсудить планы на вечер: когда, мол, вернутся домой, что будут есть, какой фильм смотреть, и так далее. Этот момент всегда можно определить, лишь взглянув на человека: ноги на столе, на лице мечтательная улыбка, рука машинально черкает какие-то каракули в ежедневнике. Мы с Лиз занимаемся этим теперь вместе, и это забавно — играть в семейную жизнь: я звоню ей, либо она звонит мне (хотя мы сидим всего через четыре перегородки друг от друга), а дальше решаем, отдадим ли сегодня предпочтение китайской кухне или итальянской.