— Мне нужно переговорить с тобой наедине прямо сейчас, — заявляет Вилли.
Мы быстро идем по коридору, выводящему к «Черной дыре». Я всегда избегал заходить туда, опасаясь того, что если обе мои ноги попадут одновременно в дыры истертого ковра, то я окажусь в ловушке. Там все черного цвета — стены, столы и стулья, а тусклый аквамариновый свет внутри напоминает итальянские похоронные бюро.
— Он — мошенник, — восклицает вспотевший и запыхавшийся Вилли. — Марк Ларкин пробыл в Гарварде всего один год, а затем вылетел оттуда! Невероятно! Черт, я даже не знаю, заканчивал ли он хоть что-нибудь в своей жизни!
— Господи, даже я проучился целых три года, — говорю я. (Но это при особом пересчете: если считать один год в Гарварде за двадцать лет в Хофстре.)
— Это невероятно! — повторяет Вилли.
Я должен чувствовать воодушевление, но мне почему-то грустно… на меня находит чувство опустошенности; так бывает, когда знаешь, что нужно чему-то безумно радоваться, но радости не испытываешь.
Он рассказывает мне о том, как связался со старым приятелем по Гарварду, который сейчас занимает там должность профессора. Его друг просмотрел соответствующие файлы и обнаружил, что Марк Ларкин проучился в Гарварде лишь два семестра, не потрудившись даже сдать экзамены за второй семестр.
— Это невероятно! — не может успокоиться Вилли, почувствовав запах крови.
— Что ты собираешься делать с этим?
— Я иду прямо на самый верх, мэн.
— Но, Вилли… видишь ли, он знает, что я тоже притворщик. Если ты изобличишь его, он утянет меня с собой на дно.
— Хочешь, чтобы мы просто промолчали? — Он выглядит одиноким и потерянным.
— Прости меня.
— На чьей ты хотя бы стороне? — спрашивает он.
Видит ли он в этом заговор? Считает ли он, что я вступил в команду «Марк Ларкин и Весь Мир» против «Его» команды?
Я отвечаю, что на нашей стороне — его и моей.
Он оборачивается и смотрит на свое новое рабочее место — маленький темный куб с книгами на столе, лежащими неровной стопкой, смятой «Таймс», несколькими карандашами и листками бумаги. Он едва помещается здесь.
— Ладно, — говорит он. — Я понимаю.
Вилли возвращается к своему столу, вдавливается в кресло и горбится над бумагами.
Марк Ларкин знает, что я обманщик, и теперь я знаю, что он тоже обманщик. Если я покачу на него бочку, со мной будет так же все кончено, как и с ним.
Но я хочу видеть его мертвым. Просто добиться его увольнения недостаточно для меня. Я не хочу, чтобы он оставался живым… нигде.
— Это довольно серьезные обвинения, — говорит мне Морин О’Коннор.
— Вот поэтому я так долго и не решался прийти.
— Кто-нибудь еще может подтвердить ваши слова?
— Я не знаю… не знаю.
Морин О’Коннор — представитель отдела по работе с персоналом «Ит»; у нее волосы цвета воронова крыла, глаза навыкате, высокий лоб, хоть размещай на нем рекламу, и рост примерно шесть футов три дюйма.
— Вы утверждаете, что Марк — расист, — продолжает она, — но мне нужно знать, действовал ли он когда-нибудь как расист.
— Вы хотите знать, чинил ли он препятствия карьерному росту кого-либо только из-за того, что тот афро- или латиноамериканец? Этого я утверждать не могу.
— Значит, дело только в его высказываниях?
— Да. И, если честно, я уже до смерти устал от этого. Только и слышишь: нигер, латинос, жид. Если это не черные, то евреи, если не евреи, то ирландцы…
Тут Морин Мэри О’Коннор начинает часто моргать. Я продолжаю:
— И это ужасно, то, что он говорит. Это отвратительно. Если бы это могли услышать Лордес Боллистерос или Сет Горовиц…
— Хорошо, я рада, что вы наконец набрались смелости прийти к нам.
Я встаю и оглядываю стул, на котором только что сидел. Мне бросаются в глаза несколько медных заклепок на его спинке: нижняя из них красного цвета, потом вверх идут еще три обычные и снова одна красная. Я долгие годы слышал эту байку, но теперь убеждаюсь, в ее правдивости: есть заклепка, обозначающая шесть футов три дюйма, и есть заклепка на шесть футов. Если соискательница не дотягивает до первой отметки или кандидат мужского пола ниже второй, их шансы получить работу в «Версале» мизерны.
Морин провожает меня до дверей своего кабинета и открывает их.
— Надеюсь, что поступил правильно, — застенчиво говорю я ей. — И, пожалуйста, Морин, не навлеките на меня неприятности.
— Все, о чем здесь говорится, — заверяет она меня, — остается строго конфиденциальным.
На третий день после того, как встретил Лесли в аэропорту Кеннеди, получаю от нее короткую депешу.
КОМУ: ПОСТЗ
ОТ КОГО: АШЕРСОУМСЛ
ТЕМА:
Это случилось.
Мне и так понятно, что именно случилось. Но я переспрашиваю, чтобы доставить ей чрезвычайное удовольствие — самой сообщить мне новость.
Что случилось? Что-то плохое?
На этом фоне она и объявляет о своем триумфе:
Нет. Что-то совершенно грандиозное. Меня повысили!
Я пишу в ответ свои поздравления, прикидывая, сколько у меня остается времени до того, как она порвет со мной отношения (и, пока занимаюсь этим, слышу хлопанье крыльев стервятника Колина Тенбриджа-Йейтса в воздухе, сдувающее сухой песок с моего трупа). Я даю себе две недели, учитывая, что официальное объявление сделают не сразу, несколько дней она будет мучиться, осознав, что мы должны расстаться, и еще несколько дней — набираться смелости, чтобы сказать мне, что все кончено.
Но едва я успеваю кончить свои расчеты, как она пишет мне:
Нам нужно поговорить.
В тот же вечер Лесли дает мне отставку, держа под прицелом своих ледяных глаз: «Это все было так неправильно».
Расстроенный, я остаюсь дома в тот вечер, а Лиз уходит ужинать со своим муженьком-астронавтом в какой-то ресторан по соседству с их бывшим жилищем.
У меня с собой работа. Марку Ларкину понадобились кое-какие материалы, а мне не хочется, чтобы меня видели в библиотеке в дневное время. Данные о Гарсоне Локке, девяностолетием издателе, нужны Марку Ларкину для большой статьи, которую, я надеюсь, прижизненно он не увидит на обложке. То, что никогда не упоминается на совещаниях и в кулуарных разговорах, предельно ясно: Марк Ларкин написал хвалебную статью о Маффи Тейт, которая стала его агентом. Когда сборник рассказов Ларкина появился в продаже, Гарсон Локк, президент сети магазинов «Лейкланд энд Баркер», закупил его. И теперь дутая реклама пишется о Гарсоне Локке.
Поработав часик, я откладываю все в сторону. Квартира выглядит пустой без Лиз. Я успел позабыть, если честно, каково жить одному — совсем неплохо до тех пор, пока кто-то не поселяется с тобой, но после этого одиночество становится просто невыносимым.
Поэтому я сажусь в такси и еду к дому Айви Купер.
Я звоню ей из таксофона на улице, и, к моему удивлению, она поднимает трубку, может быть, потому, что ждала звонка от кого-то еще.
— Это я.
— Кто?
— Захарий. Мы можем увидеться?
— Не знаю.
— Пожалуйста. Я в отчаянии.
— Ты выпил?
— Нет. Ни капли.
Это сущая правда, и меня коробит от мысли, что она могла подумать иначе. Существует расхожий стереотип, что, если мужчина в расстроенных чувствах звонит по телефону кому-то, он обязательно должен быть пьян.
— Где ты хочешь встретиться? — спрашивает она.
— Просто спустись вниз.
Я жду в ее подъезде, чувствуя на себе пристальный оскорбительный взгляд портье. Айви появляется через три минуты и смущенно улыбается этому суровому царьку в эполетах с Брайтон-Бич, когда проходит мимо. На ней вельветовые брюки и красная клетчатая рубашка «Гап», с расстегнутыми верхними пуговицами. Мы проходим пару кварталов вдоль Парк-авеню, затем садимся на скамью на бульваре, разделяющем транспортные потоки.
— Мне плохо без тебя. Я хочу, чтобы ты вернулась в мою жизнь, — говорю я ей.
— Думаю, уже слишком поздно.
— Я сделаю все, что ты захочешь, все… Пластическую операцию, трансплантацию души, только останься.
— Это не поможет.
— Я пытался дозвониться тебе из Лондона.
— Да, я помню твое сообщение.
— Я собирался сказать тебе… ну, теперь не важно…
— Ты был пьян тогда?
— Да. Тогда был. Но ты помнишь эту поговорку? Что у трезвого на уме, у пьяного — на языке.
Она неотрывно смотрит перед собой, на Гранд-Сентрал-стэйшн, и ветер задувает ее волосы мне в глаза.
— Ты расстался с Лесли или что-то вроде того?
— Да. Но это не имеет никакого значения.
Она качает головой, улыбается, а я повторяю:
— Действительно не имеет. Я считаю, ты должна дать мне еще один шанс.
— Не могу.
— Я достоин еще одной попытки.
— Ты уверен?
— Нет.
Какое-то время мы сидим молча, затем она говорит:
— Когда я увидела, как ты уходишь с вечеринки с Лесли… внутри меня будто что-то умерло.
Я чувствую себя так неловко, что не могу даже попросить прощения. Вместо этого я выжидаю минуту и спрашиваю:
— Ты с кем-нибудь встречаешься?
— Это не твое дело, тебе не кажется?
— Да. Не мое, согласен.
— Знаешь, возможно, ты когда-нибудь станешь моим боссом. Как обидно было бы, если бы мы встречались, а ты вдруг стал моим начальником.
Да, в этом она права: это было бы безумно обидно, просто невозможно. Но ее слова мгновенно окрыляют меня: «Если это — единственная причина, по которой она отказывается стать моей девушкой, тогда, может быть, еще не все потеряно». К тому же она ведь не сказала, что ненавидит меня!
— Пожалуйста, подумай еще раз. Клянусь тебе, я могу быть хорошим человеком. Я хочу попробовать.
Айви встает, на миг кладет ладони мне на голову и коротко поглаживает меня. Я съеживаюсь на скамье. Она уходит, ветер раздувает ее волосы, а я, наверное, выгляжу полным ничтожеством — жалким, отверженным, бездомным и безнадежно одиноким.