И, наконец, очень важное обстоятельство — появление в самоназвании парламентариев понятия «чиновник». Оно всегда связано с людьми вне парламентской корпорации: как правило, это тоже судьи и чиновники иных судебных ведомств. «Канцлер и другие чиновники короля (12 ноября 1414 г.), люди и чиновники короля в бальяже Турнэ (19 ноября 1415 г.), бальи и чиновники короля в Пикардии, президенты, советники и другие чиновники короля, адвокаты и прокуроры (19 сентября 1418 г.), чиновники прево Парижа (15 ноября 1418 г.), советники и чиновники, адвокаты и прокуроры (16 ноября 1418 г.), прево и чиновники (12 марта 1420 г.), король, его люди, советники и чиновники (29 апреля 1420 г.), чиновники, адвокаты и прокуроры Шатле» (24 мая 1420 г.).
В самоназвании Парижский Парламент настаивает, таким образом, на отличии парламентариев от других чиновников короля и следит за соблюдением подобного отличия, пресекая посягательства на свои «привилегии». Например, когда несколько прокуроров было принято в состав работающих в Парламенте, им среди прочих наставлений было запрещено «называть себя сеньорами суда» (19 апреля 1404 г.). Особой привилегией Парламента были и названия всех должностей. Так, довольно громкое дело было связано с нотариусами Канцелярии и Казны, посмевшими назвать себя «в своих письмах секретарями» (greffiers). Запрещая подобное новшество, Парламент обосновывает свое решение ссылкой на особый статус парламентских чиновников перед всеми остальными, что должно выражаться в том числе и в названии должностей: «Двор заседаний есть суверенная палата королевства и столь знатная (notable), что это каждый видит и знает, и поэтому подобает, чтобы должности палаты имели бы особые преимущества и авторитет как в названии, так и иначе перед всеми другими, и поэтому нет ни одного места, кроме нее, и не должно быть, где бы называли себя секретарями» (21 ноября 1405 г.).
Проявившаяся в самоназвании парламентариев тенденция придать парламентским чиновникам особый статус была частью обшей позиции — утвердить в обществе исключительное положение парламентариев как хранителей высшей судебной власти короля, поэтому, настаивая на соблюдении процедуры выборов на должности в Парламенте, чиновники отмечают: «Королевские должности и особенно те, в которых есть судейское звание (judicature), должны распределяться выборами» (22 августа 1413 г.). В названии судебных должностей местного уровня Парламент также выделяет их принадлежность к магистратам. Так, делая распоряжения местным органам власти устранить ошибки в работе, Парламент передает исполнение их в руки «бальи и других судей королевства» (10 декабря 1427 г.). Будучи чиновниками и судьями, парламентарии в самоназвании настаивают, что они и не чиновники, и не судьи, а если и то и другое, то — совершенно особые чиновники и особые судьи (5 августа 1417 г.). Так, в перипетиях борьбы за галликанизм и право короля Франции раздавать по своему усмотрению освобождающиеся церковные бенефиции, активными получателями которых были и парламентарии духовного звания, Парламент настаивает, что он должен получать эти бенефиции за свою заботу о делах церкви во Франции и «иметь особую милость» (18 февраля 1412 г.).
Принципиально важным для парламентариев является сам факт получения бенефициев от короля Франции, а не от Папы Римского, поскольку они служат только королю, и «никому другому», как предписывает приносимая ими клятва. Поэтому, отказываясь платить церковную десятину, они обосновывают свои привилегии тем, что это «привилегии клириков короля». В число привилегий Парламент включал и право вмешиваться в споры о бенефициях, «ибо они совершенно особые (especiaulx) клирики короля и имеют особые прерогативы» (19 февраля 1412 г.). Подобное преимущество Парламент продолжал отстаивать, когда в ходе попыток отменить «старые свободы церкви Франции» англо-бургиньонские власти предлагали обращаться за бенефициями к Папе Римскому. Тогда Парламент отказался отступать от прежних своих привилегий, при этом «не запрещая и не препятствуя, чтобы простые палаты могли, если хотят, просить и преследовать свое обеспечение (provision)» (12 февраля 1421 г.).
«Простые палаты» — это, по мнению парламентариев, другие институты власти, но Парламент совсем не простая палата, и ей подобает особое, отличное от всех поведение, и потому все суды должны подчиняться Парламенту (7 января 1412 г.). Особое положение Парламента было выражено и в иерархии выплат содержания, в которой он находился сразу же после двора короля, королевы и Дофина, прежде всех остальных институтов королевской власти.
Особое положение парламентариев в обществе поддерживалось не только самоназванием, но и рядом привилегий и внешних атрибутов, часть которых безусловно отражала тенденцию превращения парламентских чиновников позднее в «дворянство мантии». Однако в их обосновании и идейной подоплеке сквозит та же тенденция, что и в названии института и его должностей: подчеркнуть особый статус Парижского Парламента в обществе. Первой привилегией, сближавшей его с благородным сословием, было освобождение от уплаты налогов. Вызванное стремлением подчеркнуть значимость парламентских чиновников, освобождение от налогов, хотя и схожее с дворянской привилегией, имело иные обоснования, акцентирующие отличие парламентариев от других подданных короля[300]. Парламентарии отстаивали эту привилегию, усматривая в ней не только экономический, но и моральный аспект. Об этом можно судить по тем фактам, нередким в годы гражданской войны и английской агрессии, когда Парламент платил налоги добровольно; тем не менее он требует указать, что добровольные дары Парламента не должны повлечь за собой посягательства на принцип освобождения от налогов (1 декабря 1411 г., 20 марта 1417 г., 7 января 1429 г.). Основанием этой привилегии парламентарии считали «малое жалованье и доходы их» (22 марта 1415 г.), а вовсе не желание имитировать дворянство.
Не отрицая правомерность рассмотрения парламентариев как зарождающегося нового дворянства, мне хотелось бы обратить внимание на ряд деталей, свидетельствующих о том, что в этот период парламентарии настаивают на своем отличии от всех прочих сословий, в том числе и от дворянства, и это отличие они выводят из характера их службы, которая отличалась от функций дворянства[301].
Так, парламентарии демонстративно отказывались от таких атрибутов дворянского сословия, как ношение оружия и езда верхом на лошадях[302]. Когда поступил приказ от короля всем чиновникам, в том числе «сеньорам и другим чиновникам заседаний», сопровождать канцлера в его поездках по Парижу, имеющих целью «поддержать добрых людей и жителей в единстве и уверенности (seurté)» ввиду угроз со стороны герцога Бургундского, парламентарии пытались избежать этой «почетной» миссии, ссылаясь именно на характер своей службы: «Палата является судебной (de justice) и не имеет сеньоров, привыкших ходить вооруженными, ни ездить на лошадях по городу, кроме как на мулах приезжать во Дворец… сеньоры сеансов не привыкли носить оружие, ни вести себя иначе, чем предписывает их занятие (soy mettre en autre estat que selon leur profession)… и им кажется странным ездить по городу, учитывая их положение и занятие (estaset profession)» (5 февраля 1414 г.). Таким образом, претендуя на привилегии аналогичные дворянским, парламентарии в этот период настаивают на своем особом статусе внутри «благородного» сословия. Все же большинство парламентариев, по замечанию секретаря, в итоге поехали «верхом и вооруженными» (montez et armez), однако такую уступку он обосновывает тем, что «даже люди церкви, буржуа и другие разных сословий» откликнулись на призыв короля (6 февраля, 9 февраля, 11 февраля 1414 г.).
В этой связи показательны случаи, когда парламентарии вполне добровольно и охотно восседают на лошадях и не считают это посягательством на свой особый статус, поскольку в этих случаях речь идет о внешнем престиже Парламента, участвующего в торжественных акциях. Так, шестнадцать чиновников едут на лошадях с «прелатами и другими к послам Англии… чтобы оказать почести англичанам» (8 августа 1414 г.). В другом случае речь шла о торжественной встрече «императора Сигизмунда, короля Венгрии и римлян; перед ним на лошадях ехали прелаты, герцог Беррийский… сеньоры заседаний и Счетов, прево Парижа и купцов, адвокаты и прокуроры заседаний и Шатле, буржуа, все на лошадях» (1 марта 1416 г.). Как видим, в данном случае лошади призваны лишь подчеркнуть статус процессии, и участие в ней соответствовало представлениям парламентариев о своем положении в обществе. В пользу такой трактовки свидетельствует и случай, когда речь шла о торжественном въезде в Париж короля «соединенного королевства Англии и Франции». Тогда парламентарии очень тщательно продумывали, в каком виде им следует появиться на церемонии, и Парламент, в контексте жесткого конфликта с властями, стремился подчеркнуть свое высокое положение в обществе, так не соответствующее отношению к нему англо-бургиньонских властей: он решил поехать на встречу «в длинных мантиях, приличествующих (decent), алого цвета, в шапках, подбитых мехом, на лошадях» (13 марта 1430 г.). Вновь упоминание о лошадях встречается, когда речь идет о присоединении к парламентариям адвокатов и прокуроров Парламента: им разрешено участвовать, если они имеют лошадей (13 июня 1430 г.). Выражением разочарования парламентариев накануне падения англо-бургиньонского режима представляется решение Парламента встречать регента герцога Бедфорда в 1434 г. «в почетных одеждах, пешими» (16 декабря 1434 г.).
Если поездка на лошадях могла восприниматься неоднозначно, например в военных целях, то отношение к ношению оружия не позволяло иной, кроме военной, трактовки, и потому встречало всегда недовольство Парламента. Восходящее к более глубокому идейному обоснованию в парламентской этике преимущества силы закона перед силой оружия, ношение оружия воспринималось парламентариями как посягательство на их главную привилегию и обязанность, определяющую их место в обществе: устанавливать мир и справедливость с помощью силы закона. Когда канцлер п