опросил «сеньоров заседаний» вооружиться для зашиты Парижа, секретарь был возмущен необходимостью потратить более 40 франков на вооружение и тут же вспомнил, что он к тому же и священник (prestre), подчеркнув двойное освобождение от ношения оружия (31 августа, 4 сентября 1416 г.).
Главная задача всех привилегий и атрибутов состояла в подчеркивании отличия парламентских чиновников от других подданных короля, во внедрении в общественное сознание представлений об особом статусе парламентария, обусловленного значимостью исполняемых им функций. В этом контексте показательны и те формы почтения, которые требовал Парламент от провинившихся в том или ином проступке людей. К наказанию (штрафы, тюремное заключение) Парламент обычно присоединял и особые ритуалы покаяния перед институтом, которые обязан был исполнить человек, как-то неуважительно или недостойно отозвавшийся о Парламенте или совершивший какой-либо проступок в отношении парламентария. О характере требуемых форм уважения к Парламенту, близких к религиозным, свидетельствует употребление для их обозначения слова «благоговение» (reverence), которое Парламент требует даже от короля[303]. Например, при попытке короля отменить пожизненные платы чиновникам Парламент заявил, что в связи с его особой властью и функциями в обществе «советников должны содержать и поддерживать в большой чести и благоговении (honneuret reverence)» (17 февраля 1406 г.). «Честь Парламента» не менее ревностно охранялась парламентариями: так, осуждая прокуроров за взятки и наказывая их за попытку протестовать против вынесенного решения. Парламент добавляет также и требование «в другой раз, если захотят передать какую-то просьбу, пусть передают ее в учтивой и надлежащей форме (en forme honeste et convenable)» (12 ноября 1414 г.). Подобные почести (honeur et reverence) считают полезным воздать Парламенту те, кто хочет заручиться его поддержкой и благосклонностью, например епископ Сансский перед созывом поместного собора в Париже (26 февраля 1429 г.).
Некоторые детали требуемого Парламентом «благоговения» раскрывают самооценку парламентариев и их стремление приравнять служителей закона к особой «священной касте» служителей культа государства.
Когда сборщик налогов с Парижа позволил себе угрожать судебному исполнителю, Парламент не только наказал его и отправил в тюрьму Шатле, но и простил лишь после того, как тот «смиренно на коленях умолял Палату простить его, что не оказал столь большого благоговения (reverence) к Палате, как она заслуживает» (18 мая 1403 г.). Здесь стоит обратить внимание также на позу: только на коленях, т. е. опустившись на оба колена, Парламент следовало умолять о прощении. В обществе, где важную смысловую нагрузку несли подобные формы поведения, опуститься на оба колена означало наивысшее почтение, которое подданный должен был оказать верховному лицу — королю[304].
Требуя к себе тех же форм почтения, что и к верховному суверену, Парламент так отстаивал свое положение «эманации королевской власти», органа, который без посредников (sine medio) осуществлял его верховную судебную власть, был «частью тела короля»[305]. Новые детали, весьма существенные для характеристики требуемых Парламентом форм почтения к себе, обнаруживаем в деле Р. Гризоля, маршала де Риё, который оскорбил судебного исполнителя Парламента и, будучи препровожден в тюрьму Консьержери, так умолял о прошении: «Многократно раскаивался, плача и твердя, что был пьян от вина в этот момент… на двух коленях заклинал о пощаде Палату, сложив руки, умоляя, чтобы она простила ему его проступок» (21 января 1405 г.). Помимо позы — опуститься на колени, здесь важна еще одна деталь — сложение рук, также означавшее наивысшее почтение, какое было возможно в средневековом обществе.
Наказывая Ж. Жандрю за жалобу герцогу Беррийскому на президента Пьера Боше, Парламент приговаривает его не только к денежному штрафу, но и к публичному покаянию, в данном случае «на коленях просить пощады (mercy) у Боше» (2 сентября 1406 г.).
При этом Парламент предупреждает, что в следующий раз Жандрю будет наказан и телесно (du corps). Публичное покаяние было неким аналогом современного «возмещения морального ущерба», однако моральный ущерб измерялся в средневековом обществе не столько материальным эквивалентом и возмещался не только деньгами. Моральное оскорбление возмещалось моральным же уничижением[306].
Когда в результате столкновения Г. Роза (уполномоченного Парламентом следить за ценами) с торговцем дровами последний был Парламентом отправлен в тюрьму, сам «пострадавший», Г. Роза, просил Парламент «отпустить и простить купца, не наказывая штрафом и тюрьмой», но Парламент отверг заступничество, заявив, что «купец будет сидеть в тюрьме по воле Палаты», и даже то, что сам купец «очень смиренно просил его простить», не смягчило решения (3 января 1419 г.). В этот же период контроля Парламента за ценами на продукты в Париже наказание мельников за нарушения «ордонансов короля и Палаты» включало и такую церемонию: десять мельников должны были явиться в Парламент и «выкрикивать прощение у Палаты», а затем пойти оттуда, «держа в руках свечи каждая по 1 ливру ценой через Большой мост к собору Нотр-Дам», где и поставить эти свечи зажженными перед образом Богоматери (12 июля, 1 августа 1420 г.).
Как видим, Парламент придавал большое значение именно процедуре покаяния, когда совершивший проступок в отношении Парламента или его чиновника не только терпит наказание, будь то штраф или тюремное заключение, но и просит прощения у Парламента и оскорбленного им чиновника (31 мая 1421 г., 20 июня 1425 г., 25 мая 1429 г.).
Непочтение к Парламенту влекло за собой наказание, даже если оскорбитель — его чиновник, правда, такие случаи стали возможны вследствие общего ухудшения положения Парламента в период англо-бургиньонского правления. Когда один из советников Парламента отказался внести свою долю в оплату посольства к королю «двойной монархии», его также наказали, и он добился прощения только после того, как «смиренно признал свою ошибку, после извинений, со слезами и мольбами (cum fletu et lacrimis) просил Палату… простить его ошибку» (30 августа 1431 г.).
Второй важной составляющей особого почтения к Парламенту являлись церковные церемонии. Помимо упоминавшейся процессии с зажженными свечами приведем еще один пример. Желая отблагодарить Парламент за «добрый суд» и вынесенное решение в пользу церкви Корделье в Париже против епископа Парижа, в Парламент явились два магистра теологии и четыре священника и сообщили о том, что они решили отблагодарить Парламент: «Для спасения Палаты, советников и чиновников ее решили отслужить три мессы, и каждый священник прочтет по две молитвы, а остальные — по семь псалмов» (3 марта 1428 г.).
В формах покаяния, требуемых Парламентом, четко выражено складывание новой идеологии государственной службы как некоего священнодействия в пользу общественного блага (chose publique). В исследуемый период активно формируется культ государства и государственной службы, и общество, хотя с трудом и неохотно, признает «слуг короля» неким светским священством[307]. Многозначна в этой связи речь, произнесенная в Парламенте легатом Папы, признавшим особый статус парламентариев и священный характер их службы. Взяв темой слова апостола Петра «Вы — род избранный, царственное священство (Vos estis regale sacerdotium)», он «применил эти слова к сеньорам, советникам, министрам суда», приравняв «знатоков и министров суда» к священникам, «ибо охраняющие гражданские законы также достойны именоваться священниками (qui merito tales sacerdotes apellat)» (14 апреля 1414 г.).
Большое внимание Парламент уделял и поведению людей на его заседаниях. Так, описывая опалу и казнь Жана де Монтегю, некогда всесильного мажордома королевского двора, Н. де Бай приводит такой момент, свидетельствующий о его непомерном возвышении: «Так возвысился, что почти ни разу, когда приходил в Палату Парламента, не снимал с головы своей шляпы, ни перед королем» (19 октября 1409 г.). Две важнейшие черты непочтительного поведения Жана де Монтегю раскрывают самооценку Парламента: обязанность всех приходящих в Парламент снимать головной убор, а также равенство короля и Парламента, и раз уж Монтегю не снимал шляпу в Парламенте, то не делал этого и перед королем.
Расположение людей в Парламенте должно было отвечать иерархии власти, выраженной в четком определении места, которое может занять каждый приходящий в Парламент[308]. Так, описывая первое посещение Дофином заседания Парламента, секретарь отмечает, кто где сидит при этом: «И сидел Дофин совсем один на высоком кресле (siege) клириков, на месте второго президента, и это кресло выделено и украшено, как кафедра (chaiere), и над его головой маленькое небо, а на другом высоком кресле мирян сидели сеньоры герцог (Бургундский. — С.Ц.), графы и другие из рода короля и прелаты, а на низких стульях, предназначенных клирикам (du rаnс desclercs), сидели канцлер, президенты и другие советники, на другой скамье ниже канцлера и герцога Гиеньского другие советники последовательно, а я у ног моего сеньора Гиеньского (Дофина. — С.Ц.)» (7 января 1412 г.)[309]. Строгая иерархия местоположения каждого на заседаниях Парламента олицетворяла порядок, и любое отклонение от него было в глазах парламентариев нарушением порядка, поэтому, описывая посещения Парламента коннетаблем д'Арманьяком, секретарь отмечает вызывающее поведение этого человека, пренебрежение к порядку, принятому в Парламенте: приходя в Парламент и пытаясь оказать на него нажим, коннетабль не утруждал себя следовать нормам поведения, принятым здесь, а, может быть, это был вызов и демонстрация силы; во всяком случае, придя в Парламент, садился «этот коннетабль над канцлером и всеми остальными» (24, 26 мая 1417 г.).