loisible), править и управлять королевством… издавать законы, статуты, ордонансы и конституции, о которых ему нет необходимости никому из подданных давать отчет», поэтому подданные, обсуждающие или нарушающие эти ордонансы, по версии Парламента, совершают самое тяжкое преступление в государстве — оскорбление величества (lèse-majesté) (25 февраля 1418 г.). Отстаивая интересы короля, Парламент подразумевает прежде всего интересы королевства, а не конкретно короля. Весьма любопытно в этой связи появление в протоколах Парламента такого нового понятия, как «величество королевства» (majesté du Royaume) (21 июля 1417 г.).
Представление о Парламенте как эманации королевской власти, идентификация его с персоной короля лежали в основе компетенции учреждения, однако парламентские чиновники пытались поставить знак равенства между королем и Парламентом[340].
Именно поэтому во всех наиболее важных или спорных актах Парламент пользуется формулой «Король и Парламент» со знаком равенства; наказывая за преступления, Парламент объявляет их «ущербом Королю и Суду»[341].
Поставив знак равенства между королем и Парламентом, его чиновники не только отстаивали таким образом суверенитет судебной власти короля, но и уравнивали свои интересы с интересами короля, под которыми уже подразумевали интересы суда и, как следствие, государства[342]. Любое посягательство на королевские права Парламент объявлял ущербом себе, но точно так же посягательство на свои права квалифицировал как государственное преступление (lèse-majesté): когда выяснилось, что платы за королевскую печать шли не в пользу Канцелярии и, следовательно, ущемлялись интересы чиновников, поскольку из этих денег выплачивалось жалованье, это было объявлено ущемлением интересов короля (12 ноября 1414 г.). Парламент настаивает, что его власть суверенна, как и у короля (16 апреля 1425 г.), и ущемление компетенции Парламента квалифицируется им как посягательство на права короля (27 февраля 1431 г.), в том числе и в вопросах о завещаниях, где у короля мог быть «интерес в части имущества», что служило и интересам Парламента, который получал долю этого имущества (29 марта 1435 г.).
Надо заметить, что общество с трудом и неохотно признавало за Парламентом такое исключительное положение. Например, в конфликте Парламента с Палатой счетов, не желавшей расставаться с судебными прерогативами, принадлежащими ей и постепенно отбираемыми Парламентом, на совещании у канцлера чиновники этой палаты хранили молчание, заявив, что «не скажут им ничего, но только в присутствии короля» (24 февраля 1402 г.).
Эти претензии Парламента пытался оспорить и Луи Кюльде, генеральный смотритель Монет, отказавшись выдать Парламенту деньги от чеканки монеты в Париже в период начавшихся трудностей с жалованьем. Парламент выразил «удивление» неподчинению Парламенту, «чьим подданным (subjet) он является». На этот упрек Луи Кюльде ответил «в манере довольно вызывающей (arrogant), что является подданным короля», а не Парламента. Этот обмен репликами повторился трижды, и трижды Луи Кюльде отказывался признать знак равенства между королем и Парламентом, хотя последний требовал признать «власть Палаты, подданными которой являются все люди суда королевства» (21 августа 1419 г.).
Так Парламент способствовал превращению всех сословий королевства в единую категорию — «подданных короля». Главным направлением этой политики явилось целенаправленное вытеснение сеньориального элемента из организационной структуры института и борьба с вмешательством знати в работу Парламента.
Показателем этого процесса может служить участие в работе суда 12 пэров Франции, формально входивших в состав Парламента.
Будучи анахронизмом Королевской курии, где решались все вопросы управления (суд, финансы, армия), присутствие пэров призвано было символизировать сеньориальную природу Парламента, обязанного решать важные вопросы от имени не только короля, но и самых крупных сеньоров страны. Очевидно, что дальнейшее развитие института, профессионализация суда неизбежно должны были вступить в противоречие с участием пэров в работе Парламента.
Избрание династии Валуа укрепило позиции знати и способствовало утверждению идей об ограниченной королевской власти[343]. Однако несмотря на знатность, эти лица не имели преимуществ при обсуждении и принятии решений. Со временем, окруженные профессионалами, двенадцать пэров оказались не только в численном меньшинстве, но и в моральном одиночестве. Вряд ли им удалось бы провести свое решение, если бы оно не поддерживалось большинством чиновников, ведь именно так решались все вопросы в Парламенте, поэтому право присутствовать на его заседаниях перестало служить их интересам.
Об этом красноречиво свидетельствуют протоколы: в начале XV в присутствие знати было крайне нерегулярным и отрывочным. В их число входят новые лица, в отличие от установленных законом. Например, 14 июля 1401 г. помимо чиновников Парламента и канцлера на заседании присутствуют епископы Нуайона и Парижа, Сен-Флура, Пюи, маршал Бусико, морской адмирал Франции; 26 августа 1401 г. — епископы Нуайона, Парижа, Байе, Мо, Макона, Пюи; 28 апреля 1406 г. — патриарх Александрии, епископы Парижа, Турнэ, Лиможа, Сен-Флура и т. д. Не удлиняя список примеров, отмстим, что главная особенность участия высшей знати в работе Парламента — это нефиксированность участников: от раза к разу приходили разные епископы и сеньоры. С точки зрения структуры Парламента, нефиксированность состава присутствующих на заседаниях сеньоров свидетельствует об их слабом участии, и даже, что важнее, об отказе их от надежд сколько-нибудь существенно влиять на решения профессионального суда. Главная функция, которую они продолжали выполнять в этот период, — орнаментальная: они придают торжественность заседаниям суда, поэтому единственный повод, по которому они всегда являются в Парламент, — открытие его очередной ежегодной сессии 12 ноября[344].
Другая особенность: практически нет представителей юга Франции, ни светских, ни духовных лиц. Север превалировал в управлении Францией, и так было до создания провинциальных парламентов по стране во второй половине XV в.
Помимо открытия сессий, приходила ли знать по каким-то еще поводам в Парламент? Да, причем круг вопросов, решавшихся в этом случае, весьма определен.
Первое и главное: Парламент всегда приглашал знать, когда речь шла о крупном землевладении или о домене короля[345]. Парламент созывал «расширенные» заседания также по поводу крупных политических дел, в том числе на выборы сенешалей и бальи[346]. Вполне логично поэтому присутствие знати на заседаниях Парламента, решавшего дела, связанные с борьбой бургиньонов и арманьяков[347].
Другим важным политическим процессом изучаемой эпохи являлась папская схизма и раскол католической церкви конца XIV — начала XV в. Здесь совершенно естественно присутствие высших иерархов церкви Франции, которые приходили в Парламент по этому поводу[348].
Вот и весь перечень дел, в которых участвовали высшие лица страны. О чем он свидетельствует?
Прежде всего о том, что в состав Парламента уже фактически не входят те двенадцать пэров Франции, которые оговорены в ордонансах. Причем формально, ордонансами, это не было отменено. Это отменила сама жизнь, вернее, эволюция Парламента в сторону его профессионализации, а также политические изменения в стране: Нормандия, Тулуза и Шампань потеряли независимость, а герцогство Гиень попало в руки англичан. Из прежних светских пэров остались только герцог Бургундии и граф Фландрии. Заметим в этой связи, что эти высшие лица отмечаются секретарем отдельно от членов Парламента, т. е. в сознании парламентских чиновников они и были уже в XV в. за пределами института.
Второй важный момент: Парламент все же не враждебен их присутствию. Почему? Здесь, мне кажется, проявилось одно из фундаментальных свойств Парламента — его по сути совещательный характер. При обсуждении важных вопросов высказываются мнения, даются советы, которые тем более ценны, чем ближе советующий знает существо дела, поэтому и приглашаются те лица, кого касаются обсуждаемые вопросы. Парламент уже достаточно уверен в своих возможностях принять правильное решение и противостоять давлению знати, чтобы опасаться мнения высокопоставленного лица.
Наконец, нельзя не заметить, что в основном речь идет о высших церковных иерархах, светских сеньоров в Парламенте уже почти нет. Разумеется, признание знатью профессионализации суда выражалось и так. Возрастание солидарности парламентских чиновников, среды очень сплоченной и в определенном смысле однородной, сводило шансы знати к нулю, поэтому она покидает Парламент, а дела, затрагивающие ее интересы, передаются в Королевский совет. Так Парламент лишался части компетенции, которая могла быть отобрана королем согласно праву «у задержанного суда (justice retenue)», зато приобретал больше самостоятельности и стал более однороден. Широта юрисдикции церкви в этот период была крупным препятствием на пути утверждения судебного суверенитета короля, поэтому Парламент использует приглашение церковных иерархов на заседания для передачи в свою компетенцию важнейших церковных дел. Только с этой целью Парламент еще продолжает терпеть на своих заседаниях людей, не входящих в его состав, не связанных с ним общей клятвой, общими целями и интересами.
Форма вмешательства высшей знати в работу Парламента и, главное, реакция на нее парламентских чиновников убедительно показывает осознанный выбор, сделанный ими в пользу отстаивания публично-правовых основ и