[406]. Во взглядах парламентских секретарей преобладали черты государственников, людей, служащих верховной власти и через нее — «общему благу», и сквозь эту службу оценивающих всё и вся. Поэтому даже в описания природных явлений они привносят политический оттенок; со временем все отчетливее проступает у них соотношение стихий природы с разбушевавшимися людскими страстями, зависимость природных катаклизмов от ожесточения нравов и методов борьбы. Так, своеобразие описания Н. де Бая солнечного затмения 1406 г. было давно отмечено в литературе, где обращалось внимание на его большую дидактичность, чем, например, в «Хронике Сен-Дени» (16 июня 1406 г.)[407]. При известном описании затмения Луны, последующих холодов и разрушений в Париже Н. де Бай дает этим событиям политический комментарий, соединяя природную стихию с убийством герцога Орлеанского: «Все это в сочетании с убийством герцога Орлеанского весьма поразило королевство (a grant merveille en се royaume)» (17, 26, 27, 30, 31 января 1408 г.)[408]. Начавшаяся гражданская война бургиньонов и арманьяков соотносится секретарем со стихийными бедствиями, предстающими как возмездие: «Сильные холода, проливные дожди уже много дней в разных областях, и вместе с этим повсеместно эпидемии и смерти, и по всему королевству раздоры и война, слишком жестокая для гражданской, из-за смерти герцога Орлеанского, брата короля» (15 июня 1412 г.).
Особенностью комментариев и оценок стихийных бедствий у секретарей являлась скорее апелляция к памяти людей, чем к описанию самих этих бедствий. Так, холод в 1408 г. был такой, «какого не было сто лет» (31 января 1408 г.); ветер в 1412 г., «какого не было десять лет» (16 июня 1412 г.); «жара, какой не запомнят люди» (12 августа 1412 г.); «снег и мороз, каких давно не было» (1 апреля 1424 г.); «Сена поднялась от дождей, как не помнят люди» (10 июня 1427 г.). Да и описания процессий, организованных в связи со стихийными бедствиями в Париже при англо-бургиньонах, приобретают нередко под пером секретаря политический оттенок (20 июня, 2 июля, 22 августа 1422 г., 10, 16 июня 1427 г.).
Ещё одна важная особенность изображения секретарями событий в стране, отличающая их от других хроник современников, заключается в лаконизме при описании совершаемых жестокостей. Никаких, столь красочных в других хрониках, подробностей об избиениях, насилиях и убийствах, будь то взятие города или расправа над восставшими, у секретарей практически нет (см., например, 22 мая 1414 г.). Целомудрие клириков или отчаяние гуманистов останавливает их перо?[409] О гуманизме, как и об отношении к насилию вообще, речь впереди, здесь же следует отметить, что такое описание событий выдает известную сдержанность, присущую позиции парламентариев.
Историки давно причислили записи секретарей к историческим трудам, обращая внимание при этом на их критическое отношение к фактам[410]. Как правило, секретари стараются писать о том, что сами видели или слышали. В иных случаях они отмечают, что «так говорят», «об этом говорил» тот-то и тот-то, «было известно». Поэтому протоколы Парламента зафиксировали события глазами современника и чиновника, сообщая ряд сведений, известных только благодаря им[411].
Гражданские секретари, взирающие на события в стране из окон Дворца на острове Ситэ и в ракурсе его интересов, отразили в протоколах особенности взгляда парламентария, где превалируют интересы Парламента и его чиновников.
§ 2. Расчетливый монархизм
Положение гражданского секретаря, круг его обязанностей делали его очень близким к верховной власти в стране. Достаточно сказать, что даже больного, преимущественно отгороженного от мира короля Карла VI де Бай видел неоднократно, не говоря уже о лицах из окружения короля. Все это придает особую ценность тем сведениям, которые сообщают секретари о королях и об их политике. Они, в отличие от многих современников, не понаслышке знали о том, что происходит в коридорах власти.
Во взглядах обоих секретарей нашло отражение сложное переплетение монархизма с трезвой оценкой реальных действий правящего короля и его окружения. В отношении секретарей к короне своеобразно преломилась фундаментальная в идеологии Парламента идея королевской власти как общественной функции, не тождественной королю как личности. Поэтому Никола де Бай, скажем, всегда с подчеркнутым уважением говорит о короле как символе верховной власти в стране, даже о больном и в большинстве случаев взаперти сидящем Карле VI он пишет «наш король», «наш суверенный сеньор» (21 мая 1408 г., 17 февраля 1409 г.). Уважение к монархии де Бай обнаруживает и в отношении наследника престола. Замечательно в этом плане описание первого посещения Дофином Людовиком Парламента, отличающееся редким для секретаря эмоционально возвышенным настроем (7 января 1412 г.).
В то же время это уважение не исключает и критических оценок. Ранняя смерть Дофина в 1415 г. повлекла строгий приговор современников его неправильному образу жизни, и секретарь, искренне сожалея о нереализованных способностях и загубленной жизни юноши, отмечает и безответственность его поведения: «Людовик Французский, старший сын короля, Дофин… умер в возрасте около 20 лет, прекрасный лицом, довольно крупный телом и высокий, грузный, медлительный и неловкий, своевольный и очень падкий на блеск одежд и украшений… Был он музыкален и поэтому имел капеллу с большим числом мальчиков от 2 до 6–7 лет, хорошо знал французский язык и латынь, но пользовался этим мало, ибо жизнь посвящал ночью — бодрствованию и праздности, а днем — сну, как говорили, до 3–4 часов пополудни, и обедал в полночь, а ложился спать под утро или просто на рассвете, и поэтому было бы удивительно, если бы прожил долго» (18, 23 декабря 1415 г.) В этом перечислении достоинств и недостатков Дофина Н. де Бай весьма незавуалированно выражает отношение парламентария к обязанностям короля перед обществом[412].
Действия короля в рамках закона оправдываются де Баем, а посягательства на власть короля воспринимаются болезненно. Так, гражданская война трактуется как ущерб «чести короля», о каком «не читали до сих пор в истории» (9 сентября, 10 ноября 1410 г.), непомерные же налоги восстанавливают подданных против короля: «Народ королевства… так задавлен тальями… там, где находили деньги… брали их от имени короля» (29 августа 1412 г.). Восстание кабошьенов Н. де Бай расценивает как «ранящее и попирающее власть и авторитет короля… который является самым благородным (noble) из всех» (22, 26 мая, 13 июля, 4, 8 августа 1413 г.). Посягательства высшей знати на королевские права предстают в описании секретаря как следствие упадка королевской власти. Так, передача Карлом VI всей полноты финансовой власти в стране герцогу Филиппу Бургундскому, по мнению секретаря, было опасным симптомом упадка авторитета центральной власти и удручающего разброда в стране (1 июля 1402 г.)[413]. Известность в литературе комментария Н. де Бая к конфликту Парламента с Палатой счетов 1401–1402 гг. далеко не случайна: в его позиции нашло воплощение противостояние сил законности и порядка силам анархии, использующим в своих целях институты власти. С самого начала конфликта де Бай усматривает его истоки в попытке знати вмешаться в компетенцию Парламента: «Так были обмануты люди счетов… и просчитались в своих планах и… правда не была побеждена… неправыми действиями. Причина, почему эти люди не хотели, чтобы Парламент что-то узнал о них, в том, что они хотят быть в исключительном положении и имеют в друзьях и покровителях сеньоров… совершающих то, что сказал Иисус: «Приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители» (Лк., 16, 9) (16, 23 февраля 1402 г.). Во внешне лояльных акциях знати Н. де Бай неизменно усматривает посягательство на власть короля: так, письмо герцога Филиппа Бургундского в Парламент, где он осуждал введение новых налогов, разоряющих страну, секретарь прокомментировал на полях протокола как антикоролевскую акцию, вызванную борьбой с герцогом Орлеанским, а не заботой о стране (20 мая 1402 г.)[414]. Когда же герцог Филипп Бургундский умер и его сын Жан Бесстрашный предпринял попытку давления на короля, «говоря о малом управлении королевством» (19–20 августа 1405 г.), секретарь был возмущён.
Зашита королевской власти не мешала, а скорее помогала де Баю замечать и порицать неправомерные действия короля, ведь король — «служение», а не привилегия. Так, в связи с разрушениями в Париже зимой 1408 г. Н. де Бай высказывает прямой упрек королю, поскольку «здание Дворца (в Ситэ. — С.Ц.) разрушается, и этому не препятствуют, как и все дома и дворцы короля в королевстве скоро разрушатся, хотя от имени короля на это собираются постоянно очень большие налоги» (4 февраля 1408 г.). А когда в Парламенте сообщили решение короля выделить на восстановление мостов в Париже ⅓ часть налога эд с Парижа, равную 80.000 ливров (всего в год с Парижа король получал 240.000 ливров), Н. де Бай завуалированно упрекает короля за упадок в стране, поскольку «из этого можно заключить, как много денег получает король со всего королевства (nota con grans subsides prant le Roy partout le royaume)» (10 февраля 1408 г.). Однако вскоре восстановительные работы прекратились «из-за отсутствия денег», а власти города обратились в Парламент с просьбой о помощи. Тогда было решено отдать 1.000 франков из части штрафов, собираемых Парламентом в пользу короля, поскольку, как замечает секретарь, король «должен был и обязан строить и чинить мосты» (28 ноября 1408 г.).