– Он больше всего рассчитывает на свое хитроумие! – заметил Заглоба.
– Безумец он и вдобавок obscurus[168], – продолжал свой рассказ Подбипятка, – думал, пан Вейгер – немец, видно, не слыхал о воеводах поморских этой же фамилии, вот и написал письмо в надежде старосту, как чужеземца и наемника, склонить к измене. Ну, пан Вейгер ему и отписал что да как; не того, объяснил, искушаешь. И письмо это, чтобы цену свою показать, пожелал непременно с кем-нибудь посолидней, нежели трубач, отправить, но охотников среди товарищества не сыскалось – кто по доброй воле на верную гибель к дикому зверю полезет в пасть? Иные ниже своего достоинства идти посчитали, а я вызвался. И тут-то послушайте, сейчас самое интересное начнется…
– Слушаем со вниманием, – промолвили оба друга.
– Приехал я туда, а гетман пьяный. Принял меня язвительно, а когда письмо прочитал, и вовсе булавой стал грозиться – я же, вверив смиренно Господу душу, так себе думаю: пусть только тронет, я ему голову кулаком размозжу. Что еще было делать, милые братушки, скажите?
– Весьма достойная мысль, сударь, – ответил, умилясь, Заглоба.
– Полковники, правда, унять его пытались и ко мне близко не подпускали, – продолжал пан Лонгинус, – а более всех один молодой старался, смелый: обхватит его и от меня оттаскивает да приговаривает: «Не лезь, батьку, ты пьяный». Глянул я: кто ж это меня защищает, что за смельчак такой, с самим Хмельницким запанибрата? А это Богун.
– Богун? – воскликнули разом Заглоба и Володыёвский.
– Он самый. Я его узнал, потому как в Разлогах однажды видел, – и он меня тоже. Слышу, шепчет Хмельницкому: «Это мой знакомый». А Хмельницкий – у пьянчуг, известно, суд скорый – и отвечает: «Коли он твой знакомый, сынок, отсчитай ему пятьдесят талеров, а я ответ дам». И дал ответ, а касательно талеров я, чтобы не дразнить зверя, сказал, пусть для своих гайдуков прибережет, не к лицу офицеру принимать подачки. Проводили меня из шатра весьма учтиво, но не успел я выйти, Богун подходит. «Мы, говорит, встречались в Разлогах». – «Верно, говорю, только не думал я тогда, братец, в этом лагере тебя увидеть». А он на это: «Не по своей воле я здесь, беда пригнала!» Слово за слово, и я припомнил, как мы его под Ярмолинцами разбили. «Не знал я тогда, с кем дело имею, – отвечает он мне, – да и в руку был ранен, и люди мои переполошились насмерть: думали, на них напал сам князь Ярема». – «И мы не знали, говорю, знай пан Скшетуский, что это ты, один бы из вас уже не жил на свете».
– Воистину так бы оно и было. Ну а он что ответил? – спросил Володыёвский.
– Смешался премного и перевел разговор на другое. Стал рассказывать, как Кривонос отправил его с письмами подо Львов к Хмельницкому, чтобы он там передохнул, но гетман не захотел его отпускать, задумав, как особу представительную, посланником своим сделать. А под конец полюбопытствовал: «Где пан Скшетуский?» Когда же услыхал, что в Замостье, сказал: «Может, и повстречаемся». На том мы с ним и простились.
– Догадываюсь, что потом Хмельницкий сразу же его послал в Варшаву, – сказал Заглоба.
– Истинно так, однако погоди, сударь. Вернулся я тогда в крепость и доложил пану Вейгеру о своем посольстве. Время было уже позднее, а наутро новый штурм, еще страшней первого. Не получилось у меня увидеться с паном Скшетуским, лишь на третий день я ему рассказал, как Богуна встретил и о чем мы с ним говорили. А было при этом еще множество других офицеров, и среди них пан Реговский. Послушал он меня и говорит Скшетускому с подковыркой: «Знаю, вы с ним девушку не поделили; ежели слава твоя и впрямь молвой не раздута, вызови Богуна на поединок, забияка этот тебе не откажет, уж будь уверен. А нам со стен великолепный представится prospectus[169]. Только ведь вы, вишневичане, говорит, больше шумом богаты». Скшетуский на него как глянет – чуть взором не уложил на месте! «Вызвать советуешь? – спрашивает. – Что ж, прекрасно! Ты нас хулить изволишь, а у самого-то достанет отваги отправиться в лагерь к черни и от моего имени Богуна вызвать?» А Реговский ему: «Отваги мне не занимать стать, да только я вашей милости ни сват ни брат и идти не намерен». Тут прочие его подняли на смех. «Ишь, говорят, храбрец, хорохорился, покуда дело не дошло до собственной шкуры!» Реговский в амбицию: пойду, мол, и пойду, безо всяких. На следующий день и отправился, только Богуна уже отыскать не смог. Мы ему тогда не поверили, но теперь, после ваших слов, вижу, что не соврал он. Хмельницкий, стало быть, и вправду услал Богуна с письмом, а тут вы его и перехватили.
– Так оно и было, – подтвердил Володыёвский.
– Скажи-ка, сударь, – спросил Заглоба, – а где теперь может быть Скшетуский? Надо нам его отыскать, чтоб тотчас за княжною ехать!
– Под Замостьем вы все узнаете без труда, там его имя уже прогремело. Они с Реговским Калину, казацкого полковника, гоняя от одного к другому, наголову разбили. Потом Скшетуский в одиночку дважды татарские чамбулы погромил, Бурляя смял и еще несколько банд рассеял.
– Как же Хмельницкий допускает такое?
– Хмельницкий от них отступился, говорит, они бесчинствуют вопреки его приказам. Иначе б никто не поверил в его верность королю и смирение.
– Ох, и дрянь же пиво в этой Конской Воле! – заметил Заглоба.
– За Люблином поедете по разоренному краю, – продолжал пан Лонгинус, – там и казацкие разъезды побывали, и татары всех поголовно брали в неволю, а скольких полонили под Замостьем и Грубешовом, одному лишь Богу известно. Скшетуский уже не одну тысячу отбитых пленников отослал в крепость. Трудится в поте лица своего, не щадя ни сил, ни здоровья.
Тут пан Лонгинус вздохнул и задумчиво голову понурил, а помолчав, продолжал дальше:
– Думается мне, Господь в высочайшем своем милосердии всенепременно пошлет Скшетускому утешение и дарует то, в чем он свое счастье видит, ибо велики заслуги этого кавалера. В нынешние времена безнравственности и своекорыстия, когда всяк о себе только заботится, он про себя забыл и думать. Ведь давно мог получить согласие князя и на поиски княжны отправиться, так нет же, нет, братушки. Когда настала для отечества лихая година, ни на минуту не захотел оставить службы и, страдая в душе, непрестанно в трудах пребывает.
– Что и говорить, душа у него римлянина, – изрек Заглоба.
– Вот с кого пример брать должно.
– Особенно вашей милости, пан Подбипятка. Чем три головы искать, лучше бы поискал способ помочь отчизне.
– Господь видит, что в моем сердце творится! – молвил пан Лонгинус, возведя очи к небу.
– Скшетуского уже Господь вознаградил Богуновой смертью и тем, что минуту покоя даровал Речи Посполитой, – сказал Заглоба, – самое время теперь нашему другу взяться за розыски своей потери.
– Вы с ним поедете? – спросил Подбипятка.
– А ты нет разве?
– Я бы рад всей душою, но что с письмами будет? Одно я от старосты валецкого его величеству королю везу, второе князю, а третье князю же от Скшетуского с просьбой дать ему отпуск.
– Позволение на отпуск у нас с собою.
– Ну а другие-то письма я отвезти обязан…
– Придется тебе, сударь любезный, ехать в Краков, иначе никак не можно. По правде сказать, такие кулаки, как твои, в экспедиции за княжной весьма бы пригодились, но больше никакого от тебя проку не будет. Там постоянно ловчить придется и, скорее всего, за мужиков себя выдавать, нарядившись в казацкие свитки, а ты со своим ростом только зря глаза будешь мозолить, всяк тотчас спросит: а это что за верзила? Откуда таковой казак взялся? Да и говорить-то ты по-ихнему не умеешь толком. Нет, нет! Езжай себе в Краков, а мы уж как-нибудь справимся сами.
– И я так думаю, – сказал Володыёвский.
– Видно, так оно лучше всего будет, – ответил Подбипятка.
– Благослови вас Господь, да не оставит Он вас в своем милосердии! А известно вам, любезные судари, где спрятана княжна Елена?
– Богун не захотел сказать. Нам известно не больше того, что я подслушал в хлеву, куда он меня упрятал, но и это немало.
– Как же вы ее отыщете?
– Это уж предоставь мне! – сказал Заглоба. – Из горших выпутывался переделок. Пока же у нас забота одна – побыстрей разыскать Скшетуского.
– Поспрашивайте в Замостье. Вейгер должен знать: они связь поддерживают, и пленников Скшетуский ему отсылает. Помогай вам Бог!
– И тебе тоже, – сказал Заглоба. – Будешь у князя в Кракове, поклонись от нас пану Харлампу.
– Это кто такой?
– Литвин один красоты невиданной, по которому все княгинины придворные девицы сохнут.
Пан Лонгинус вздрогнул:
– Ты шутишь, правда, сударь?
– Будь здоров, ваша милость! До чего все-таки дрянное в этой Конской Воле пиво, – подмигивая Володыёвскому, закончил Заглоба.
Глава XV
Итак, пан Лонгинус поехал в Краков с сердцем, пронзенным стрелою, а жестокий Заглоба с Володыёвским – в Замостье, где долее одного дня друзья не задержались, поскольку комендант, староста валецкий, сообщил им, что давно уже не имел от Скшетуского известий; по его предположению, поручик повел приданные ему полки к Збаражу, чтобы очистить край от лютовавших там банд. Это казалось тем более вероятным, что на Збараж, бывший собственностью Вишневецких, в первую очередь должны были посягнуть заклятые враги князя. Потому путь Володыёвскому и Заглобе предстоял долгий и многотрудный, но, так или иначе, в поисках княжны пройти его надлежало, а раньше или позже – значения не имело, так что они отправились в дорогу без промедления. Останавливались лишь, чтобы передохнуть или разбить разбойную ватагу из тех, которые там и сям еще бродили.
Край, по которому они проезжали, так был разорен, что зачастую по целым дням им живой души не встречалось. Местечки лежали в развалинах, сожженные села опустели – жителей перебили или увели в неволю. Только трупы попадались по дороге, остовы домов, церквей, костелов, полусгоревшие хаты да собаки, воющие на пепелищах. Кто не п