Заглоба особенно не противился, поскольку – как утверждал – вконец замшевел в Збараже и сам диву давался, как еще не оброс паутиной, однако с отъездом медлил, рассчитывая вот-вот получить от Скшетуского хотя бы записку.
– Пан Ян у нас не только отважен, но и смекалист, – отвечал он Володыёвскому на его настояния, – обождем еще несколько дней, вдруг придет письмо и окажется, что в экспедиции нет нужды?
Володыёвский, признавая справедливость этого аргумента, вооружался терпением, хотя время все медленнее для него тянулось. В конце декабря ударили такие морозы, что даже разбои прекратились. В окрестностях стало спокойно. Единственным развлечением сделалось обсуждение общественных новостей, как из рога изобилия сыпавшихся на серые збаражские стены.
Толковали о коронации и о сейме и о том, получит ли булаву князь Иеремия, имевший на то больше оснований, чем любой другой полководец. Возмущались теми, кто утверждал, что благодаря возобновлению переговоров с Хмельницким один лишь Кисель будет возвышен. Володыёвский по этому поводу несколько раз дрался на поединках, а Заглоба напивался пьян – появилась опасность, что он совсем сопьется, поскольку не только с офицерами и шляхтой водил компанию, но и не гнушался гулять у мещан на крестинах, на свадьбах – особенно пришлись ему по вкусу их меды, которыми славился Збараж.
Володыёвский всячески ему за это выговаривал, внушая, что не пристало шляхтичу якшаться с особами низкого рода, ибо тем самым умаляется достоинство всего сословия, но Заглоба отвечал, что тому виной законы, дозволяющие мещанам скоропалительно богатеть и такие наживать состояния, какими достойна владеть только шляхта; он пророчил, что наделение простолюдинов чересчур большими правами к добру не приведет, но от своего не отступался. И трудно было его за то винить в унылую зимнюю пору, когда всяк терзался неуверенностью, скукой и ожиданием.
Мало-помалу, однако, все больше княжьих хоругвей стягивалось к Збаражу, что предвещало по весне начало военных действий. У многих на душе повеселело. Среди прочих приехал пан Подбипятка с гусарской хоругвью Скшетуского. Он привез известия о немилости, в каковой пребывает при дворе князь, о смерти Януша Тышкевича, киевского воеводы, на место которого – по всеобщему мнению – будет назначен Кисель, и, наконец, о тяжкой болезни, приковавшей к постели в Кракове коронного стражника Лаща. Что касалось войны, пан Лонгинус слыхал от самого князя, будто возобновится она разве что в случае крайних обстоятельств, ибо комиссары отправлены были к казакам с наказом идти на всяческие уступки. Рассказ Подбипятки соратники Вишневецкого встретили с возмущением, а Заглоба предложил отправить в суд протест и основать конфедерацию, поскольку, заявил, не хочет видеть, как пропадают плоды его трудов под Староконстантиновом.
Так, за обсуждением новостей, в тревогах и сомнениях, прошли февраль и половина марта, а от Скшетуского по-прежнему не было ни слуху ни духу.
Тем упорнее стал Володыёвский настаивать на отъезде.
– Не княжну теперь, – говорил он, – а Скшетуского искать настало время.
Время, однако, показало, что Заглоба был прав, откладывая отъезд со дня на день: под конец марта с письмом, адресованным Володыёвскому, прибыл из Киева казак Захар. Пан Михал тотчас вызвал к себе Заглобу; они заперлись с посланцем в отдельной комнате, и Володыёвский, сломав печать, прочитал нижеследующее:
– «По всему Днестру, до Ягорлыка пройдя, не обнаружил я никаких следов. Полагая, что княжна спрятана в Киеве, присоединился к комиссарам, с которыми проследовал до Переяслава. Оттуда, получив нежданно позволение Хмельницкого, прибыл в Киев и ищу ее везде и всюду, в чем мне споспешествует сам митрополит. Наших здесь не счесть – у мещан хоронятся и в монастырях, однако, опасаясь черни, знаков о себе не подают, чрезвычайно тем поиски затрудняя. Господь меня на всем пути направлял и не только охранил, но и расположил ко мне Хмельницкого, посему, смею надеяться, и впредь помогать будет и милостью своей не оставит. Ксендза Муховецкого нижайше прошу отслужить молебен, и вы за меня помолитесь. Скшетуский».
– Слава Господу Вседержителю! – воскликнул Володыёвский.
– Тут еще post scriptum, – заметил Заглоба, заглядывая через плечо друга.
– И верно! – сказал маленький рыцарь и стал читать дальше: – «Податель сего письма, есаул миргородского куреня, сердечно обо мне пекся, когда я в Сечи пребывал в плену, и ныне в Киеве помогал всемерно, и письмо доставить взялся, не убоявшись риска; будь любезен, Михал, позаботься, дабы он ни в чем не нуждался».
– Ну хоть один порядочный казак нашелся! – сказал Заглоба, подавая Захару руку.
Старик пожал ее без тени подобострастия.
– Получишь вознаграждение! – добавил маленький рыцарь.
– Вiн сокiл, – ответил казак, – я його люблю, я не для грошей тутки прийшов.
– И гордости, гляжу, тебе не занимать, многим бы шляхтичам не грех поучиться, – продолжал Заглоба. – Не все среди вас скоты, не все! Ну да ладно, суть не в этом! Стало быть, в Киеве пан Скшетуский?
– Точно так.
– А в безопасности? Я слыхал, чернь там крепко озорничает.
– Он у Донца живет, у полковника. Ничего ему не случится: сам батько Хмельницкий Донцу под страхом смерти приказал его беречь пуще глаза.
– Чудеса в решете! С чего это Хмельницкий так возлюбил нашего друга?
– Он его давно любит.
– А сказывал тебе пан Скшетуский, что он в Киеве ищет?
– Ясное дело, он же знает, что я ему друг! Мы и вместе с ним, и поврозь искали, как не сказать было?
– Однако же не нашли по сю пору?
– Не нашли. Ляхiв там еще тьма, и все прячутся, а друг про дружку никто ничего не знает – отыщи попробуй. Вы слыхали, что там зверствует черный люд, а я своими глазами видел: не только ляхiв режут, но и тех, что их укрывают, даже черниц и монахов. В монастыре Миколы Доброго двенадцать полячек было, так их вместе с черницами в келье удушили дымом; каждый второй день кликнут клич на улице и бегут искать, изловят и в Днепр. Ой! Скольких уже поутопили…
– Так, может, и ее убили?
– Может, и убили.
– Нет, нет! – перебил его Володыёвский. – Ежели Богун ее туда отправил, значит приискал безопасное место.
– Где, как не в монастыре, безопасней, а и там находят.
– Уф! – воскликнул Заглоба. – Думаешь, она могла погибнуть?
– Не знаю.
– Видно, Скшетуский все же не теряет надежды, – продолжал Заглоба. – Господь тяжкие ему послал испытания, но когда-нибудь и утешить должен. А ты сам давно из Киева?
– Ой, давно, пане. Я ушел, когда комиссары через Киев ехали обратно. Багацько ляхiв с ними бежать хотело, и бежали, нещаснi, кто как мог, по снегу, по бездорожью, лесом, к Белогрудке, а казаки за ними, кого ни догонят, всех убивали. Багато втекло, багато забили, а иных пан Кисель выкупил, пока имел грошi.
– О, собачьи души! Выходит, ты с комиссарами ехал?
– С комиссарами до Гущи, потом до Острога. А дальше уж сам шел.
– Пану Скшетускому ты давно знаком, значит?
– В Сечи повстречались; он раненый лежал, а я за ним ходил и полюбил, как дитину рiдную. Стар я, некого мне любить больше.
Заглоба крикнул слугу и велел подать меду и мясного. Сели ужинать. Захар с дороги был утомлен и голоден и поел с охотой, потом выпил меду, омочив в темной влаге седые усы, и молвил, причмокнув:
– Добрый мед.
– Получше, чем кровь, которую вы пьете, – сказал Заглоба. – Впрочем, полагаю, тебе, как человеку честному и Скшетускому преданному, к смутьянам нечего возвращаться. Оставайся с нами! Здесь тебе хорошо будет.
Захар поднял голову:
– Я письмо вiддав и пойду, казаку середь казаков место, негоже мне с ляхами брататься.
– И бить нас будешь?
– А буду. Я сечевой казак. Мы батька Хмельницкого гетманом выбрали, а теперь король ему прислал булаву и знамя.
– Вот тебе, пан Михал! – сказал Заглоба. – Говорил я, протестовать нужно?
– А из какого ты куреня?
– Из миргородского, только его уже нету.
– А что с ним сталось?
– Гусары Чарнецкого под Желтыми Водами в прах разбили. Кто жив остался, теперь у Донца, и я с ними. Чарнецкий добрый жолнiр, он у нас в плену, за него комиссары просили.
– И у нас ваши пленные есть.
– Так оно и должно быть. В Киеве говорили, первейший наш молодец у ляхiв в неволе, хотя иные сказывают, он погибнул.
– Кто таков?
– Ой, лихой атаман: Богун.
– Богун в поединке зарублен насмерть.
– Кто ж его зарубил?
– Вон тот рыцарь, – ответил Заглоба, указывая на Володыёвского.
У Захара, который в ту минуту допивал уже вторую кварту меду, глаза на лоб полезли и лицо побагровело; наконец он прыснул, пустив из носу фонтан, и переспросил, давясь от смеха:
– Этот лицар Богуна убил?
– Тысяча чертей! – вскричал, насупя бровь, Володыёвский. – Посланец сей чересчур много себе дозволяет.
– Не сердись, пан Михал, – вмешался Заглоба. – Человек он, видать, честный, а что обходительности не научен, так на то и казак. И опять же: для вашей милости это честь большая – кто еще при такой неказистой наружности столько великих побед одержал в жизни? Сложения ты хилого, зато духом крепок. Я сам… Помнишь, как после поединка таращился на тебя, хотя собственными глазами от начала до конца весь бой видел? Верить не хотелось, что этакий фертик…
– Довольно, может? – буркнул Володыёвский.
– Не я твой родитель, понапрасну ты на меня злишься. Изволь знать: мне бы хотелось, чтобы у меня такой сын был; дашь согласие, усыновлю и отпишу все, чем владею! Гордиться нужно, великий дух в малом теле имея… И князь немного тебя осанистей, а сам Александр Македонский едва ли ему в оруженосцы годится.
– Другое меня печалит, – сказал, смягчившись, Володыёвский, – ничего обнадеживающего из письма Скшетуского мы не узнали. Что сам он на Днестре головы не сложил, это слава богу, но княжны-то до сих пор не нашел, и кто поручится, найдет ли?