– Был.
– И немой с дедом? Молодой парнишка?
– Точно.
– Какой он с виду, дед этот?
– Не старый, толстый, глаза, как у рыбы, на одном бельмо.
– Он! – буркнул Антон и продолжил вопросы: – А парнишка?
– Ой! Отче отамане! Каже просто херувим. Такого ми i не бачили.
Тем временем подплыли к берегу.
Антон уже знал, что делать.
– Эй, привезем молодицю атаману, – бормотал он себе под нос.
Потом скомандовал своим:
– Вперед!
Они понеслись, как стая вспугнутых дроф, хотя дорога была неудобна, потому что округу перерезáли овраги. Пришлось въехать в один огромный, по дну которого вдоль родника проходил словно бы самою природою устроенный большак. Яр тянулся аж до самого Каврайца, так что несколько десятков верст проскакали без отдыха, а впереди на лучшем коне Антон. Уже завиднелось широкое устье яра, как вдруг Антон осадил коня так, что задние подковы заскрежетали по камням.
– Що це?
Устье оврага внезапно переполнилось людьми и лошадьми. Чья-то конница, числом сабель в триста, входила в яр и строилась по шестеро. Антон вгляделся, и, хотя был он воин бывалый и ко всяческим превратностям привычный, сердце его заколотилось, а лицо смертельно побледнело.
Он узнал драгун князя Иеремии.
Уходить было поздно: какие-нибудь двести шагов отделяли Антонов отряд от драгун, а усталые лошади казаков далеко от погони бы не ускакали. Драгуны, тотчас завидевши их, взяли с места рысью. Через минуту казаков окружили.
– Чьи вы люди? – грозно спросил поручик.
– Богуна! – ответил Антон, понимая, что врать не имеет смысла, потому что мундир все равно выдаст. Однако, признавши поручика, которого встречал в Переяславе, сейчас же с деланою радостью воскликнул: – Пан поручик Кушель! Слава Богу!
– Это ты, Антон! – сказал поручик, вглядываясь в есаула. – Что вы тут делаете? Где атаман?
– Каже, пане, гетман великий послал нашего атамана ко князю-воеводе просить помощи, так что атаман поехал в Лубны, а нам велел ездить по деревням и беглых ловить.
Антон врал без зазрения совести, рассчитывая на то, что, раз драгунская хоругвь идет со стороны Днепра, ей, может быть, неизвестно ни о нападении на Разлоги, ни о битве под Василевкой, ни о каких-либо еще выходках Богуна.
Поручик тем не менее сказал:
– Можно подумать, что вы к бунтовщикам пробираетесь.
– Эй, пане поручик, – сказал Антон, – да захоти мы ко Хмелю уйти, разве ж мы были бы на этом берегу Днепра?
– Оно справедливо, – сказал Кушель. – Оно верно, и мне на это возразить нечего. Да только атаман не застанет князя-воеводу в Лубнах.
– Ну?! А где же князь?
– Был в Прилуках и, возможно, только вчера в Лубны вернулся.
– Ой, жаль. У атамана до князя письмо от гетманов. А позвольте, ваша милость, узнать – не из Золотоноши ли вы идете?
– Нет. Мы в Каленках стояли, а сейчас, как и все остальные, получили приказ идти к Лубнам, откуда князь выступит со всеми силами. А вы куда?
– В Прохоровку. Мужичье там переправляется.
– Много разбежалось?
– Ой багато! Багато!
– Ну тогда поезжайте с Богом.
– Благодарим покорно вашу милость. Помогай Бог и вам!
Драгуны расступились, и Антонов отряд проехал сквозь них к выходу из яра.
Выехав из него, Антон остановился и внимательно прислушался, а когда драгуны вовсе исчезли из глаз и даже последние отголоски по ним отзвучали, он обратился к своим и сказал:
– Знаете ли вы, дурни, что, ежли б не я, вы бы через три дня на колах в Лубнах посдыхали! А теперь вперед, и хоть бы даже дух из коней вон!
Отряд рванул с места.
«Вот уж повезло! – думал Антон. – Вдвойне повезло: во-первых, что шкуру свою спасли, а во-вторых, что драгуны шли не из Золотоноши и Заглоба разминулся с ними: повстречай он их, плевать ему было бы на погоню!»
И правда, пану Заглобе не везло ужасно, а фортуна была к нему явно неблагосклонна, ибо не наткнулся он на хоругвишку пана Кушеля, не будучи, таким образом, сразу спасен и избавлен от всяческих неприятностей.
В Прохоровке его как громом сразила весть о корсунском поражении. Уже на пути к Золотоноше по деревням и хуторам поговаривали о великой битве, даже о победе Хмеля, но пан Заглоба этому не верил, хорошо зная, что среди простого народа всякая новость разрастается до небывалых размеров и что об успехах казацких простонародье всего охотнее измышляет само себе небылицы. Но в Прохоровке можно уже было не сомневаться. Правда, страшная и зловещая, ударила как обухом по голове. Хмель – триумфатор, коронное войско разгромлено, гетманы захвачены. Вся Украина объята пламенем.
Пан Заглоба сперва даже растерялся. Он ведь очутился в ужасном положении. Счастье не сопутствовало ему и по дороге, ибо в Золотоноше никакого гарнизона не оказалось. Город бурлил противу ляхов, старая крепостца была оставлена. Заглоба ни секунды не сомневался, что Богун его ищет и что рано или поздно на след нападет. Правда, старый шляхтич петлял, как преследуемый русак, но он превосходно знал гончую, которая его гнала, и знал также, что гончая эта не даст сбить себя со следа. В итоге пан Заглоба имел позади Богуна, а впереди – море крестьянской смуты, резню, пожоги, нападения татар, озверевшую чернь.
Спастись в такой ситуации было задачей почти невыполнимой, особенно же с девушкой, которая, хоть и переодетая дедовским поводырем, повсюду привлекала внимание необычайной своей красотою.
Воистину было от чего растеряться.
Однако пан Заглоба надолго не падал духом никогда. Несмотря на величайшую сумятицу в башке, он тем не менее отлично понимал, а вернее, весьма безошибочно чувствовал, что Богуна боится в сто раз больше, чем огня, воды, смуты, резни и самого Хмельницкого. При одной мысли, что можно угодить в руки страшного атамана, мурашки начинали бегать по коже пана Заглобы. «Уж этот бы мне устроил выволочку! – то и дело повторял Заглоба сам себе. – А тут еще впереди море бунта!»
Был очень простой способ спастись: бросить Елену, предоставив ее воле Божьей. Но этого пан Заглоба делать не собирался.
– Наверняка, – говорил он ей, – подсыпала ты мне, барышня-панна, чего-то, так что мне из-за тебя шкуру на шагрень выделают.
Нет! Бросать он ее не собирался и даже мысли такой не допускал. Что же ему тогда оставалось делать?
«Га! – размышлял он. – Князя искать нет смысла! Передо мною море, так что нырну-ка я в это море и таким образом скроюсь, а даст Бог, и на другой берег выплыву».
И он решил переправиться на другой берег Днепра.
Однако в Прохоровке сделать это было нелегко. Пан Миколай Потоцкий еще для Кречовского и посланных с ним войск реквизировал все дубасы, шухалеи, паромы, чайки и челноки, притом начиная от Переяслава и кончая Чигирином. В Прохоровке остался только один дырявый паром. Парома этого ожидали тысячи людей, бежавших из окрестных поселений. В деревеньке оказались заняты все хаты, коровники, овины, хлева, и дороговизна была неслыханная. Пан Заглоба и впрямь был вынужден лирою и пением зарабатывать на кусок хлеба. Целые сутки не получалось им переправиться, так как паром дважды ломался и его подолгу чинили. Ночь они с Еленой провели у костров, сидя на берегу с толпами пьяного мужичья. Ночь была ветреная и холодная. Княжна даже стоять не могла от усталости и боли, потому что мужицкая обутка до крови стерла ей ноги. Она боялась расхвораться всерьез. Лицо ее осунулось и побледнело, чудные очи перестали сиять. То и дело ее охватывал страх, что, несмотря на костюм, ее распознают или что неожиданно прискачет с погоней Богун. В ту же ночь выпало ей видеть страшное зрелище. Мужики привели с устья Роси толпу шляхтичей, искавших спасения от татарских набегов во владениях Вишневецкого, и зверски убили всех тут же на берегу. Им высверливали буравами глаза, а головы раздавливали меж камней. Кроме того, в Прохоровке оказались две еврейских семьи. Этих взбесившаяся чернь побросала в Днепр, а так как они не пожелали сразу пойти ко дну, евреев, евреек и их детишек топили длинными баграми. Сопровождалось это воплями и пьянством. Подпившие молодцы бесились с подпившими молодицами. Жуткие взрывы смеха разносились по темным днепровским берегам. Порывистый ветер разметывал костры; красные головни и искры, подхваченные вихрем, летели умирать в воду. То и дело возникал переполох. Какой-нибудь пьяный хриплый голос орал во тьме: «Люди, спасайтеся, Ярема iде!» – и толпа, не разбирая дороги, топча и сталкивая друг друга в воду, бросалась к берегу. Один раз чуть не затоптали Заглобу с княжной. Это была воистину адская ночь, и казалось, никогда она не кончится. Заглоба выклянчил кварту водки, сам выпил и княжну заставил выпить, иначе та бы лишилась чувств или забылась бы в горячке. Но вот наконец днепровская вода стала светлеть и поблескивать. Рассветало. День нарождался облачный, угрюмый, бледный. Заглобе не терпелось как можно скорее переправиться. По счастью, был исправен и паром. Однако толчея образовалась страшная.
– Дорогу деду! Дорогу деду! – кричал Заглоба, держа впереди себя меж вытянутых рук Елену и оберегая ее от давки. – Дорогу деду! Я к Хмельницкому и Кривоносу иду! Дорогу деду, люди добрые, любезные молодцы, чтоб черная смерть прибрала вас и детей ваших! Я ж худо вижу! Я в воду свалюсь! Поводыря уто`пите! Расступитесь, дiтки, паралич разбей вам руки-ноги, чтоб вы сдохли, чтоб на колах вертелись!
Так, шумя, ругаясь и распихивая толпу своими могучими локтями, он сперва втолкнул на паром Елену, а затем, протиснувшись и сам, тотчас же принялся вопить:
– Довольно уже вас тут!.. Куда прете?.. Паром потонет, если вас столько напихается. Хватит… Хватит!.. И ваша очередь придет, а не придет, так и черт с вами!
– Хватит, хватит! – кричали те, кто прорвался на паром. – Отчаливай! Отчаливай!
Весла напряглись, и паром начал отчаливать. Быстрое течение сразу же снесло его несколько вниз в направлении Домантова.
Они преодолели уже половину реки, когда с прохоровского берега послышались окрики и зовы. Страшное замешательство поднялось в оставшихся