Завидя такое, Заглоба затопал ногами по доскам настила, так что пыль вокруг заклубилась, захлопал в ладоши и заревел во всю глотку:
– Бей проклятых! Бей, убивай, сноси головы! Руби, коли, лупи, дави, режь! А ну, поднажмите! Саблями их, чтоб ни одному не уйти живому.
Так кричал Заглоба, волчком вертясь на месте; глаза его от натуги налились кровью, даже свет померк на минуту, но, когда зрение к нему вернулось, он увидел еще более великолепную картину: в окружении полсотни казаков вихрем летел на коне Богун, без шапки, в одной рубахе и шароварах, а за ним маленький Володыёвский со своими людьми.
– Бей! Это Богун! – крикнул Заглоба, но не был услышан.
Меж тем Богун с казаками через плетень, Володыёвский через плетень, некоторые отстали, у иных лошади на скаку перекувырнулись. Поглядел Заглоба: Богун на равнине, Володыёвский на равнине. Казаки врассыпную и наутек, солдаты поодиночке за ними. У Заглобы дух захватило, глаза чуть не вылезли из орбит. Что ж он увидел? А вот что: Володыёвский, как гончая за кабаном, по пятам за Богуном несется, атаман поворачивает голову, заносит саблю!..
– Бьются! – кричит Заглоба.
Еще мгновение, и Богун падает вместе с лошадью наземь, конь Володыёвского топчет его копытами, и маленький рыцарь устремляется вдогонку за другими беглецами.
Но Богун еще жив, он вскакивает и бежит к поросшим кустарником холмам.
– Держи его! Держи! – ревет Заглоба. – Это Богун!
Появляется новая ватага казаков, которая до той минуты за холмами укрывалась, а теперь, когда ее заметили, ищет нового пути к бегству. За нею, примерно в полуверсте, скачут солдаты. Казаки догоняют Богуна, окружают, подхватывают и увозят с собой. И вот уже вся ватага исчезает в извоях яра, а за ней скрываются из глаз и преследователи.
На майдане сделалось тихо и пусто: даже солдаты Заглобы, отбитые Володыёвским, повскакав на казацких коней, понеслись вместе с другими за рассыпавшимися кто куда беглецами.
Заглоба спустил лестницу, слез с сеновала и, выйдя из хлева на майдан, проговорил:
– Я свободен…
И, сказавши так, осмотрелся по сторонам. На майдане лежали во множестве убитые запорожцы и около дюжины солдатских трупов. Шляхтич медленно между ними прошелся, внимательно каждого лежащего оглядел и опустился возле одного на колени.
Когда он минуту спустя поднялся, в руке у него была жестяная манерка.
– Полная, – пробормотал Заглоба.
И, поднеся манерку к устам, запрокинул голову:
– Недурственна!
Потом опять огляделся вокруг и еще раз повторил, но уже голосом куда более бодрым:
– Я свободен.
После чего направился к хате, переступил через лежащий на пороге труп старого бондаря, убитого казаками, и скрылся за дверью. Когда же вышел, вкруг чресел его, поверх кунтуша, измаранного навозом, сверкал Богунов пояс, густо расшитый золотом, а за поясом нож, украшенный крупным рубином.
Еще мгновение, и Богун падает вместе с лошадью наземь, конь Володыёвского топчет его копытами…
– Господь вознаградил за отвагу, – бормотал он, – вон и кошелек набит весьма туго! Ну, разбойник поганый! Теперь не уйдешь, надеюсь! Но маленький-то фертик каков! Чтоб ему ни дна ни покрышки. Невелика щучка, да зубок остер, дери его черти. Знал я, что он славный воин, но чтоб эдак Богуну насесть на хвост – такого я, признаться, не ждал. Подумать только: телом тщедушен, а сколько огня и задору! Богун бы его мог за пояс заткнуть, как ножик. Чтоб ему пусто было! Ой нет: помоги ему Всевышний! Видно, он Богуна не узнал, а то бы прикончил. Фу, как порохом пахнет, аж в носу засвербило! Однако я-то из какой переделки вылез – в такую мне еще попадать не доводилось! Слава тебе господи!.. Но Богуна-то он как лихо! Нужно будет к этому Володыёвскому присмотреться: дьявол в нем сидит, не иначе.
Так приговаривая, Заглоба сел на пороге хлева и стал ждать.
Вскоре вдали на равнине показались солдаты, возвращающиеся после разгрома врага. Впереди ехал Володыёвский. Увидев Заглобу, маленький рыцарь пришпорил коня и, спешившись, направился прямо к нему, крича издали:
– Неужто я вашу милость живым вижу?
– Меня собственной персоной, – ответил Заглоба. – Да вознаградит тебя Бог, что с подмогой прибыл.
– Благодари Бога, что вовремя, – сказал Володыёвский, радостно пожимая Заглобе руку.
– Но откуда ж ты, сударь, о моей беде прознал?
– Мужики с этого хутора знать дали.
– О, а я уж думал, они меня предали.
– Что ты, это добрые люди. Парень с девушкой едва унесли ноги, а с другими что, они и не знают.
– Коли не изменники, значит всех казаки порешили. Вон, хозяин лежит возле хаты. Ну ладно, довольно об этом. Говори скорей, сударь любезный: Богун жив? Удрал?
– Неужто это Богун был?
– Ну да! Тот, что без шапки, в рубахе и шароварах, которого ваша милость свалил с конем вместе.
– Я его в руку ранил. Экая досада, что не узнал… Но ты-то, ты что здесь учинил, сударь?
– Я что учинил? – переспросил Заглоба. – Пошли со мной – да гляди хорошенько.
С этими словами он взял пана Михала за руку и повел в хлев.
– Гляди, – повторил он на пороге.
Володыёвский поначалу со света ничего не мог разобрать, но, когда глаза его привыкли к темноте, увидел тела, неподвижно лежащие на навозной куче.
– А этих кто перебил? – удивленно спросил он.
– Я, – ответил Заглоба. – Ты спрашиваешь, что я учинил? Любуйся!
– Н-да! – произнес молодой офицер, покачав головою. – А как это ты исхитрился?
– Я там, наверху, оборонялся, а они на меня и снизу лезли, и с крыши. Не знаю, долго ли, – в бою время не замечаешь. Да, это был Богун, сам Богун с немалою силой – молодцы все как на подбор. Попомнит он теперь тебя, сударь, да и меня не забудет! В другой раз я расскажу, как попал в плен, что вытерпел и как Богуна отчехвостил, – мы с ним еще несколькими словами перекинуться успели. А сегодня я до чрезвычайности fatigatus, едва на ногах стою.
– Н-да, – повторил еще раз Володыёвский, – ничего не скажешь, отважно ты, сударь, держался. Однако только замечу: рубака из тебя лучший, нежели полководец.
– Пан Михал, – промолвил шляхтич, – не время сейчас заводить долгие разговоры. Лучше возблагодарим Бога, что нам с тобой ниспослал нынче столь блистательную победу, которая нескоро в памяти людской сотрется.
Володыёвский с удивлением взглянул на Заглобу. Ему до сих пор казалось, что он один одержал эту победу, но старый шляхтич, видно, желал разделить с ним лавры.
Однако пан Михал только поглядел на приятеля, покачал головой и молвил:
– Пусть будет так, ладно.
Часом позже оба друга во главе соединенных отрядов двинулись по дороге, ведущей в Ярмолинцы.
Люди Заглобы почти все были целы, так как, застигнутые спящими, не оказывали сопротивления; Богун же, которому велено было достать языка, приказал солдат не убивать, а брать живыми.
Глава VIII
Богуну, сколь ни бесстрашным и осмотрительным он был вождем, Господь не дал удачи в той экспедиции, куда его отправили следить за мнимой дивизией князя Иеремии. Он лишь утвердился в убеждении, что князь действительно двинул все силы против Кривоноса: так говорили взятые в плен люди Заглобы, которые сами свято верили, будто Вишневецкий идет за ними следом. Поэтому бедному атаману ничего не осталось иного, кроме как возвращаться поскорей к Кривоносу, но и эта задача была не из легких. Лишь на третий день собрались возле него две с небольшим сотни казаков, остальные либо полегли в бою, либо остались, раненые, на месте схватки, а кое-кто еще блуждал по оврагам и очерету, не зная, что делать, куда бежать, в какую сторону податься. Да и от собравшейся вокруг Богуна ватаги немного было проку: после погрома люди его, перепуганные, растерявшиеся, при первой тревоге норовили обратиться в бегство. А ведь молодцев он подобрал одного к одному: лучше во всей Сечи сыскать было бы трудно. Но казаки не знали, что Володыёвский ударил на них с такой малой силой и разгромил лишь потому, что внезапно напал на спящих и не готовых к отпору, – они нисколько не сомневались, что если не с самим князем повстречались, то, по крайней мере, с сильным, в несколько раз большим по численности отрядом. Богун на стенку лез: раненый, истоптанный копытами, больной, избитый, он еще и заклятого врага упустил из рук, и славу свою запятнал, его же молодцы, которые накануне разгрома хоть в Крым, хоть в пекло, хоть на самого князя готовы были слепо за ним идти, теперь разуверились в своем атамане, поникли духом и о том только думали, как бы спасти свою шкуру. А ведь он сделал все, что атаману сделать надлежало, ничего не упустил, стражей хутор обставил, а привал устроил лишь потому, что лошади, которые из-под Каменца почти без роздыху шли, никак не могли продолжать путь. Но Володыёвский, чья молодость прошла в стычках с татарами и набегах, как волк подкрался ночью к дозорным, скрутил их, прежде чем они успели выстрелить или вскрикнуть, – и обрушился на отряд так, что он, Богун, в одних только шароварах да в рубахе сумел унести ноги. Стоило атаману об этом подумать, как ему свет немил становился, голова шла кругом и отчаяние, словно бешеный пес, рвало душу. Он, который на Черном море турецкие галеры топил, который до самого Перекопа татар по пятам гнал и у хана на глазах предавал огню улусы, он, который у князя под боком, под самыми Лубнами, вырезал в Василевке целый регимент, – вынужден был бежать в одной рубахе, с непокрытой головой и без сабли, ибо и саблю потерял в стычке с маленьким рыцарем. Потому на привалах и ночлегах, когда никто на него не глядел, атаман хватался за голову и кричал: «Где моя слава молодецкая, где моя подруга-сабля?» И от собственного крика в дикое помешательство впадал и напивался до потери человеческого облика, а тогда рвался идти на князя, против всей его рати – и погибнуть, навеки расстаться с жизнью.
Он-то рвался – да молодцы не хотели. «Хоть убей, батьку, не пойдем!» – угрюмо отвечали они на отчаянные его призывы, и тщетно в припадках безумия замахивался он на них саблей, стрелял из пистолетов так, что им порохом опаляло лица, – не хотели идти, и все тут.