– Под угрозой ваша личная безопасность, безопасность всех ваших домочадцев и безопасность вашей сестры, – подтвердил доктор. – После того как я увижу своими глазами то, что ожидаю увидеть, надеюсь, мне удастся установить происхождение этого элементарного огня и его истинные цели.
Полковник Рэгги поклоном выразил свое согласие.
– Я рассчитываю на помощь луны, – добавил доктор. – Ранним утром она как раз будет полной, а подобные элементарные субстанции проявляют наибольшую активность в период полнолуния. Это наблюдение, как вы можете заметить, я почерпнул из вашего дневника, полковник.
На том и договорились. Полковник Рэгги предоставит материал для проведения эксперимента, и все мы встретимся в полночь. Оставалось сомнение, успеет ли наш хозяин управиться к назначенному часу, но это уже его забота. Мы с доктором были уверены, что он сдержит слово. В полдень или в полночь будет забита свинья, не имело никакого значения, кроме того, что полковнику, возможно, придется пожертвовать своим сном и удобством.
– Стало быть, мы встречаемся в прачечной, – подытожил Джон Сайленс. – Втроем, в полночь, когда все в доме спят и никто не помешает нам провести эксперимент.
Он обменялся многозначительным взглядом с нашим хозяином, и тут слуга сообщил о прибытии семейного доктора, а потому полковник поторопился в комнату сестры.
На весь остаток дня Джон Сайленс исчез. Я втайне подозревал, что он отправился на плантацию, а оттуда в прачечную, но как бы там ни было, больше мы его в этот день не видели. Я не сомневался, что он готовится к ночному эксперименту, но мог лишь догадываться о характере его приготовлений. Из комнаты доктора слышался какой-то шум, доносились ароматы, похожие на благовония; и зная, что он считает обряды некими передатчиками энергии, я вряд ли ошибался в своих догадках.
Большую часть дня отсутствовал и полковник Рэгги; он покинул комнату сестры глубоко расстроенный; мы встретились с ним за вечерним чаем, и в ответ на мой вопрос о ее состоянии, он ответил что она пытается говорить, но пока ее речь истерична и бессвязна, и она не может объяснить, что именно вызвало у нее такое сильное потрясение. Да, она обрела способность ходить, но врач опасается, что она утратила память и даже, быть может, рассудок.
– Но уж ходить-то она, во всяком случае, будет, – не зная, как выразить свое сочувствие, не очень уместно вставил я.
А он со странным смешком ответил:
– О да. В этом нет никаких сомнений.
Только случайно подслушанный, разумеется, помимо моей воли, обрывок разговора позволил пролить некоторый свет на действительное состояние старой леди. Случилось так, что, когда я вышел из комнаты, полковник Рэгги и семейный доктор вместе спускались по лестнице, и слова их беседы донеслись до моего слуха, прежде чем я успел кашлянуть, чтобы дать знать о моем присутствии.
– Вы должны любой ценой четко следовать предписанию, – решительно произнес доктор. – Ничто не должно нарушать ее спокойствия. Следует пресечь все ее попытки выходить из дома, в случае необходимости, силой. То, что она постоянно стремится в какой-то лес, – не более, чем истерия. Ни в коем случае нельзя потакать этому ее желанию.
– Можете не сомневаться, – ответил полковник, уже внизу.
– Почему-то это странное желание глубоко запечатлелось в ее душе, – рассуждал доктор, очевидно, стараясь подобрать утешительное объяснение; но собеседники отошли уже далеко и дальнейшего их разговора я не слышал.
За обедом, под предлогом головной боли, Джон Сайленс отсутствовал, и хотя ему послали полный обед, я склонен думать, что весь этот день он постился.
Мы разошлись по своим комнатам пораньше, надеясь, что все домочадцы последуют нашему примеру; должен признаться, что, когда в десять часов вечера я временно попрощался с полковником Рэгги и отправился к себе в комнату, чтобы мысленно приготовиться к ожидавшему нас эксперименту, у меня вдруг сжалось сердце, ибо я в полной мере осознал, что эта полночная встреча в прачечной – затея весьма необычная и опасная. В жизни бывают такие минуты, когда разумный человек, понимающий ограниченность своих возможностей, просто обязан пойти на попятный. И если бы не хорошо известный мне нрав нашего руководителя, я, вероятно, тут же принес бы свои извинения, спокойно улегся бы спать, а утром выслушал бы волнующий рассказ о том, что произошло ночью. Но Джон Сайленс был не из тех людей, которые позволили бы мне отсидеться в своей комнате, поэтому, расположившись у пылающего камина и отсчитывая минуты, я всячески старался укрепить в себе решимость и волю, чтобы не бояться любого нападения людей, дьяволов или элементарных огней.
III
За четверть часа до полуночи, надев тяжелое свободное пальто и легкие спортивные туфли я, крадучись, вышел из своей комнаты. На лестничной площадке, возле двери доктора, я прислушался. Все тихо, дом погружен в кромешную тьму, ни проблеска света под чьей-либо дверью, только из конца коридора, где помещалась комната мисс Рэгги, слышались слабые звуки смеха и бессвязный лепет, что, естественно, отнюдь не успокаивало мои взвинченные нервы. Быстро миновав прихожую, я вышел через парадную дверь в ночную темноту.
Упоительно свежий, с острым холодком воздух был напоен ночными ароматами, в небе сверкали мириады свеч, чуть колыхаясь, вздыхали верхушки сосен. Зрелище необъятного ночного неба на миг взбодрило мою кровь, ибо яркие, бесстрастные звезды вселяют мужество, но едва я завернул за угол и тихо пошел по дорожке, усыпанной гравием, как сердце у меня снова упало. Над траурными султанами Двенадцатиакровой плантации только-только показался неровный желтый полукруг луны: она взирала на нас, как некое небесное Существо, следящее за исполнением предначертаний Рока. Среди поднимающих от земли испарений ее лицо выглядело до странности незнакомым и почти утратило свое обычное выражение снисходительного презрения. Опустив глаза и держась в тени ограды, я направился к прачечной.
Прачечная, как я уже упоминал, стояла в стороне от дома и усадебных построек, позади нее теснились лавровые рощи, с другой стороны к ней примыкал огород, откуда доносился сильный запах удобренной почвы и овощей. Тени заколдованного леса, сильно удлиненные восходящей луной, достигали ее стен и ложились темным покровом на каменные черепицы крыши. Все мои чувства были настолько обострены в этот момент, что я, вероятно, мог бы заполнить целую главу описанием бесконечных мелких подробностей – теней, запахов, звуков, – представших мне за те несколько секунд, что я стоял перед закрытой деревянной дверью.
Затем я заметил, как в лунном свете кто-то двигается в мою сторону, и, чуть погодя, ко мне быстро и бесшумно присоединился Джон Сайленс; он был без пальто и с непокрытой головой. Его глаза горели с пронзительной яркостью, а бледное лицо буквально светилось во тьме.
Он знаком велел мне следовать за ним, распахнул дверь и вошел внутрь.
В прачечной было холодно, как в подвале. И от кирпичного пола, и от побеленных стен в пятнах сырости и дыма исходила холодная морось. Прямо перед нами зиял огромный черный зев печи; в топке все еще лежали груды древесного пепла; по обеим сторонам выступающей вперед дымовой трубы утопали глубокие ниши для больших котлов, где кипятили одежду. На крышах этих котлов стояли две небольшие керосиновые лампы с красными абажурами – единственный источник света во всей прачечной. Прямо перед печью был установлен круглый столик с тремя стульями вокруг него. Вверху узкие щелевидные окна смутно высвечивали полускрытые среди теней стропила, а над ними вздымались потолочные своды. Мрачная и непривлекательная, не смотря на красное освещение, прачечная походила на заброшенную, без скамей и без кафедры, молельню, суровую и безобразную;
будничное предназначение этого места никак не совмещалось с той мистической целью, которая привела нас сюда.
Видимо, я невольно вздрогнул, потому что мой компаньон повернулся и посмотрел на меня ободряюще; он так великолепно владел собой, что и мне в какой-то степени передалось его самообладание, возвратилось ослабшее было мужество. Простите за вычурное сравнение, но в минуту опасности его взгляд походил на ограждение, позволяющее спокойно идти по краю бездонной пропасти.
– Я готов, – шепнул я, поворачиваясь, чтобы лучше слышать приближающиеся шаги.
Он кивнул, по-прежнему не сводя с меня глаз. Наш шепот с достаточной гулкостью отдавался под сводами потолка, среди стропил.
– Я рад, что вы здесь, – сказал он. – Далеко не у всех хватило бы мужества явиться сюда, не теряйте хладнокровия и представляйте себе, что ваше внутреннее существо – в защитном панцире.
– Со мной все в порядке, – повторил я, проклиная выбивающие дробь зубы.
Он взял мою руку и пожал ее, это пожатие, казалось, передало мне часть его непоколебимой веры в себя. Глаза и руки сильного человека имеют несомненную власть над чужой душой. Очевидно он угадал мою мысль, ибо в уголках его рта мелькнула легкая улыбка.
– Вы почувствуете себя спокойнее, – тихо сказал доктор, – когда вся эта история завершится. Разумеется, мы можем положиться на полковника. Однако помните, – предостерегающе добавил он, – что этот древний дух способен вселиться в нашего перепуганного друга, ибо он не знает, как это предотвратить. А втолковать полковнику, что он должен делать… – Джон Сайленс выразительно пожал плечами. – Но если это и произойдет, то лишь на время; я позабочусь, чтобы с ним не случилось ничего дурного.
Доктор одобрительно осмотрел сделанные в прачечной приготовления.
– Красный цвет, – сказал он, показывая на лампы с абажурами, – имеет наименьшую частоту вибрации. Сильный свет с большой частотой вибрации мешает материализации; если она и происходит, то на очень короткий период.
Я был не вполне с ним согласен; ибо полная темнота создает иллюзию безопасности, ощущение собственной невидимости; полусвет же разрушает эту иллюзию; но я вспомнил предупреждение хранить хладнокровие и решительно подавил все опасения.