Подошел Звенягин и, скупо похвалив Букрееву его людей, закурил. Казалось, он хвалил за хорошую погрузку больше по привычке, а думал о чем‑то другом, более важном для него. На кораблях слышались беззлобные перебранки, которые, очевидно, бывают при всех посадках, стук складываемых на палубы пулеметов и металлических ящиков с боеприпасами. Медчасть погрузилась к Курасову. Невдалеке, скрытые темнотой, разговаривали командир корабля, Фуркасов и Таня.
— Жизнь разумного существа, — говорил доктор, — со всеми ее неприятностями — драками, десантами — все же отличная штука. И жизнь именно человека. Ведь подумать только, мог бы я прийти в этот мир какой‑нибудь козявкой, дождевым червем или хуже того…
— Или хуже того — тараканом–прусаком, а еще хуже того — просто немцем, — смеясь вставил Курасов.
— Ну что немец? Тоже человек, к сожалению…
— Не говорите при мне этого, — воскликнула Таня. — Стоит только подумать, что моя мама и ребенок…
Звенягин помычал, вытряхнул из трубки пепел.
— Жизнь. Все о ней говорят. Вы слышали, Букреев, ворон, как будто триста лет живет. И все летает, каркает клюет. За триста лет можно все крылья себе расшатать! А?
Возле пирса остановилась автомашина. Свет фар упал на побеленную будочку дежурного и погас. Кто‑то хлопнул дверкой машины. Звенягин прислушался к быстрым и уверенным шагам.
— Контр–адмирал?
— Неужели сам?
Это приехал Шагаев. Он подошел, поздоровался.
Букреев пожал большую холодную руку Шагаева и доложил о погрузке.
— Итак, через три минуты в поход? — Шагаев поежился. — А где Батраков?
— Он на корабле, — ответил Букреев. — Прикажете его позвать, товарищ капитан первого ранга?
— Нет. Не надо… — Шагаев стоял высокий, полный, заложив руки за спину. — Контр–адмирал просил извинить его за отсутствие. Он срочно вызван на фо–Ка–Пэ. — Шагаев посмотрел на часы. — Давайте, Звенягин. Только не теряйте радиосвязи с берегом. Прошлый раз сами отбивались от авиации, а сообщи нам, подкинули бы истребителей. — Шагаев обратился к Букрееву. — Письма я получил. Иван Сергеевич просил передать вам, что все обещанное будет строго выполнено.
…На палубе — узкой и неустойчивой — сидели и лежали люди. Кое‑кто спал. К мостику пришлось проходить между телами, вещевыми мешками и оружием. Возле палубных орудийных установок стояли комендоры.
С появлением Звенягина на командном мостике все пришло в движение. Его приказания, отданные резким голосом, были повторены всему дивизиону. Разом заработали моторы. Все двенадцать кораблей почти одновременно отвалили от пирса. Горы отодвинулись, и чаша бухты, оттененная мертвым звездным светом, становилась все меньше и меньше.
У мостика флагманского корабля стояли Баштовой и Манжула. Баштовой напряженно всматривался в быстро Уходящие высоты Толстого мыса. Над обрывом мельк-7 нул, погас и снова вспыхнул огонек. Звенягин наклонился к Букрееву.
— Ольга морзит своему, — сказал он. — Тяжело ей сейчас одной оставаться… Все же лучше, когда семья подальше…
На выходе из бухты посвежело. И как это обычно бывает при свежей погоде, море сильнее запахло солью и рыбой, водорослями, прелой древесиной и травами. Корабли проходили фарватер при бортовой качке.
Волны били в один борт, и холодная водяная пыль прилетала на палубу.
У берегов еще была заметна белая кайма прибоя. Но вот она исчезла. Над скалами мыса Дооб засигналил небольшой прожектор. Это был прощальный привет уходившим кораблям от гвардейцев береговых батарей сева- стопольца Матушенко.
Справа лежала пустынная Цемесская бухта, а в глубине ее, у обветренных, неласковых гор, угадывались развалины Новороссийска.
Звенягин круто повернул, и корабли легли на курс к Таманскому полуострову.
Часть вторая
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Обогнув скалистые обрывы Мысхако, Звенягин вытянул дивизион в строгую кильватерную колонну. Светосигнальный «люкас» флагмана бросил последние узкие и прерывистые пучки разноцветных лучей и погас. Корабли подтянулись и теперь неслись вперед, как бы связанные пенной грядой бурунов.
Возле орудия стояла Таня, прислушиваясь к однообразному мрачному шуму моря. Ветер забрасывал на корму соленые брызги, посвистывал в мачте и стволах зенитных пулеметов. Таня видела Курасова, стоявшего позади коренастого штурвального.
Чуть накренившись на правый борт, шел корабль Звенягина, по положению в строю названный передним мателотом. Необычное слово — мателот — казалось Тане сейчас каким‑то таинственным прозвищем и очень подходило к этому темному и как будто крылатому кораблю.
И Курасов и Звенягин представлялись теперь Тане не хорошими друзьями, а людьми недосягаемыми. Курасов не оборачивался, хотя и знал — Таня стоит позади и наблюдает за ним. Она догадывалась, что даже и сейчас Анатолий думает о ней.
С мягким утомительным рокотом работали моторы. Корабль, то окунаясь носом, то припадая на корму, Догонял белые гребни волн и подминал их под себя. Раздавленные волны уходили в темноту ночи.
Лежащие на палубе краснофлотцы взвода связи пошептались. Один из них приподнялся.
— Таня, устраивались бы с нами. Мы бы потеснились.
— Спасибо, ребята, — дружески ответила она. — Я спущусь вниз.
— Внизу битком, Таня.
— Нам капитан–лейтенант уступил свою каюту.
— В каюте затишней, — согласился моряк. — А то мы бы и здесь пристроили вас знаменито…
— Спасибо, ребята.
Таня прислонилась спиной к орудию и смотрела на неясные очертания гористых берегов. Вспомнилось недавнее прошлое, связанное с этими местами… Они плыли на теплоходе «Аджаристан» из Ялты в Новороссийск. Эти же, сейчас темные, берега от Анапы до Абрау–Дюрсо стояли голубой искристой стенкой, и даже скучные известняковые осыпи и срезы радужно играли под солнцем. Каждое деревцо, резко очерченное от комля до верхушки, сверкало блестками листьев и туго натянутой на стволы тонкой корой. С берегов доходили запахи нагретой жарким солнцем виноградной лозы, опьяняющие ароматы зреющего хмеля, пшеничных и кукурузных полей, щедро брошенных золотыми квадратами в долинах и на взгорьях.
Влюбленный в Таню паренек, комсомольский работник, с которым она познакомилась на курорте в Мис- хоре, был рядом с ней. Дельфины, алчно ожидавшие подачки, кружились возле теплохода, один выплыл совсем близко. Таня непроизвольно прижалась к спутнику. И тогда, впервые за время их знакомства, застенчивый белобрысый паренек Матвей (так звали его) вдруг обнял Таню сильными руками и горячо поцеловал ее. Ей было приятно, ново и страшно… Вырвавшись от него, она побежала. Коротко остриженные волосы взлетали над ее головой, в ушах звенело.
В тот же день в ресторане они пили шампанское «Абрау–Дюрсо», чокаясь длинными бокалами. На столике стояла ваза с персиками и бархатными гроздьями муската. Тане, скромной студентке медицинского института, было неловко оттого, что два официанта, пожилых и солидных, с седыми усами, ловили и предупреждали каждое ее желание. Уходя, она не знала, как их отблагодарить, и, покраснев, на прощанье пожала им руки. При подъеме на трапе Матвей полуобнял ее и шепнул: «Ты мило обошлась с ними. Я тебя за это еще больше люблю». Все это ясно припомнилось сейчас Тане.
В Новороссийске Матвей задержался у них в семье на неделю на правах жениха. Мать присматривалась к нему и, наконец, утвердила танин выбор. Неделя прошла очень быстро. Мать пекла пироги, Матвей приносил к обеду вино. Вечерами ходили пить бузу, есть восточные сладости и играть на нардах в кофейне.
Таня перевелась в Москву. Матвей оказался хорошим человеком. Почти ежедневно молодожены встречались у манежа, там, где скрещивается много трамвайных и троллейбусных путей, и вместе возвращались в свою квартиру на Красную Пресню. Счастливые, безмятежные дни!
Потом пришла война. Матвей однажды возвратился домой в скрипучих сапогах и гимнастерке. На рукавах были нашиты красные звезды по тогдашней форме политработников.
Матвей приник к спавшему ребенку. Таня запомнила вид Матвея, сразу возмужавшего, сосредоточенного и решительного, как и его товарищи, комсомольцы, призванные на войну. Все мирное было сразу отброшено и на время забыто. Тогда еще Таня поняла, что немцам придется встретиться с сильным народом, принявшим вызов и идущим на любые испытания во имя победы.
— Езжай к маме, в Новороссийск, — сказал Матвей, — там спокойнее и лучше будет для ребенка…
В Новороссийске она узнала о гибели мужа в боях под Москвой. В зимнюю штормовую ночь она вышла на улицу, завернувшись в платок. Лысая гора гудела от норд–оста. Железный ветер срывал крыши, уносил заборы, переворачивал вагоны. В бухте тревожно ревели корабли. Скрипели и гнулись стволы обледенелых деревьев. В ту ночь Таня увидела бойцов морской пехоты. Они прошли мимо нее, скрипя подошвами сапог. Брови, ресницы — все было бело от мороза, сурово и грозно. Не сознавая, что делает, Таня пристроилась к колонне. Моряки шли спасать от норд–оста корабли, которые должны были уйти в осажденный Севастополь.
Она работала рядом с моряками. Когда ее разглядели, удивились. Командир батальона уставился на нее тяжелым и непонимающим взглядом. «Ты откуда, деваха? — спросил он. — Норд–остом с Лысой горы принесло?» Она не могла сразу ответить на грубый вопрос, заданный хриплым' голосом простуженного человека. Ее поддержал Горленко: «Товарищ майор! Она поработала с нами. Севастопольцы и ей должны сказать спасибо!» — «Так ты‑то чего страдала вместе с нами, деваха?» — более ласково спросил командир батальона. «У меня немцы убили мужа… мужа убили». Майор присмотрелся к ней внимательно: «Где убили?» — «Под Москвой…» — «Под Москвой, — протянул с уважением майор. — Под Москвой не зря гибли наши люди».
Горленко напоил ее чаем из алюминиевой фляжки, дал хлеба и овечьего сыра. Потом приписали по ее просьбе к батальону медицинской сестрой. Уходя из дому, она видела, как мальчишка тянулся к ней пухленькими «перевязанными» ручонками. Мальчишка был похож на Матвея.