Заметив букреева, девушки поднялись. Он поздоровался, махнул им рукой, разрешив сесть, и пошел в сени.
Через полуотворенную дверь он видел Рыбалко, опустившего ноги в бачок с горячей водой, и Котлярова, накрывающего на стол.
— Треба стрелять на разные голоса, Котляров, — говорил Рыбалко. — Чтобы фрицы думали, что пулеметов богато. А сколько, хай сами кумекают. Особо при ночных атаках…
— Кочующая точка? — спрашивал Котляров больше для приличия, так как в пулеметном деле он разбирался и сам неплохо.
— Да… По–цыгански. Надо наводить тоску на фрицев.
В сенях, заваленных тыквами и завешанных по стенам кукурузными початками, Букреев медленно счищал с са- лог грязь. Вошел в комнату. Котляров застыл с полотенцем в руках, Рыбалко сделал вид, что хочет вскочить.
— Продолжайте, — сказал Букреев, вешая куртку на крюк.
На столе были приготовлены к завтраку миска с помидорами, творог, залитый сметаной. На плите жарилась баранина, нарезанная щедрыми кусками. Присев к столу, Букреев взял помидор. Помидор был осенний, с прозеленью у мочки, но вкусный.
— Готовность к семнадцати, — сказал Букреев. — Сколько всего нашлось людей?
— Из второй роты прибило мотобот за Комсомольской пристанью. Да еще один с автоматчиками.
— Сколько всего людей?
— Набирается двести с лишним, считая с моими орлами.
— Кончайте, Рыбалко, завтракайте и пройдемте со мной.
— Война войной, а харчи харчами, — Рыбалко сунул ноги в сапоги и принялся за завтрак.
Котляров медленными и спокойными движениями отвернул рукава блузы, примостился на лавке и потянулся к баранине. Внимательно посматривая на командира батальона и почтительно не вмешиваясь в разговор, Котляров неторопливо обгрызал кость, поворачивая ее в руках, расписанных синими якорями татуировки.
— Кто поведет, товарищ капитан? — спросил Рыбалко.
— Курасов. Он должен зайти сюда.
— Добро. Будет порядок. Звенягин‑то… а? — Рыбалко задумчиво жевал. — Ось так завсегда — живешь, живешь, кричишь, свистишь, а потом раз и все. Как ни було. Я чую, Звенягина порешили в Новороссийске хоронить.
— Решили в Новороссийске.
— Моряков треба хоронить по–морскому, — строго сказал Рыбалко, — в море. Помню, як Звенягин балакал. Треба выстроить в море корабли, дать салют со всех пушек, и в воду…
— Все хоронить да хоронить, — перебил его Букреев, — Не ту песню завели, Рыбалко.
— Тут и так тоска–кручина, — поддержал командира батальона Котляров.
— Насчет похорон балачка первые два дня после того, як копыта отдерут… Без того нельзя. А потом опять — кричи–свисти, лови свою пулю.
— Люди просушились?
— Ваш приказ передал, товарищ капитан. Кто у печки, кто на солнце, а то при кострах. Намокли ночью. Живого места не найдешь. — Рыбалко посмотрел в окошко. — Вот и новый флагман.
Курасов вошел в палисадник. Его сопровождал Шалунов. Оба они были одеты в только что выданные канадские костюмы искусственного меха, крытые хаки, с меховыми квадратами воротников, брошенными за спины, как башлыки.
Курасов остановился возле девушек, Шалунов присел на корточки напротив Тамары и пытался с ней заговорить. Девушка отвернулась, а затем встала и ушла в дом. Очевидно, обескураженный, Шалунов приблизился к Курасову, разводя своими большими руками и виновато улыбаясь.
Заметив появившихся на крылечке Букреева и его командира роты, Курасов оставил девушек и подошел к ним.
В его скошенных глазах чувствовалась затаенная дума. Курасов доложил, что корабли готовы. На пробоины наложили временные пластыри, мотоботы приготовили, моторы наладили. Курасов говорил медленно, подыскивая слова, и, казалось, мысли его были очень далеки. Букрееву вспомнилась их первая встреча на рейде, затянутом туманом и дождем, вспомнилось свидание в портовой столовой, когда Курасов под веселые крики товарищей разрезал арбуз.
— Я полагаю, что мы обо всем договорились, товарищ Букреев, — сказал Курасов, — и вы разрешите мне вас покинуть. Сегодня мы во что бы то ни стало форсируем пролив. Немцы спешно подтягивают артиллерию. Ничто им не поможет. Батраков подавил береговые противока- терные батареи. А те батареи, которые будут бить из глубины, мне не так страшны… Не страшны… — Курасов с натугой повторил последнюю фразу, кивнул головой Тане и поднялся.
Таня, оставив подруг, вышла к калитке. Курасов, не стесняясь, полуобнял Таню и направился с ней вдоль улицы.
— Квартиру подыскал капитан–лейтенант, — сказал Шалунов, — карточки по стенам развесил, кортики. Может, свадьбу там сейчас сыграют.
— А тебе завидно, Шалунов? — шутливо спросил Рыбалко.
— Ты мне, Рыбалко?
— А то кому же?
— Кричи погромче. Ей–богу, ничего не слышу.
— Ну тебя. Я и то горло надорвал. — Рыбалко повернулся к Букрееву. — Идем от того же пирса, товарищ капитан?
— Да.
— Пойду пошурую хлопцев.
Рьгбалко вышел из калитки и, задержавшись у огорожи, долго в бинокль глядел на Огненную землю.
Вероятно, горел рыбачий поселок. Дым стлался тяжелыми полосами. Внимание всей Тамани — и солдат проходящих к северу армейских частей, и женщин, и стариков–рыбаков — было обращено туда, к высоким берегам Крыма, где сейчас шел бой. Пустой пролив катил косо срезанные, плоские, но высокие волны.
Вдали угадывалась расположенная у темных высот Керчь и южнее — ясно очерченная гора Митридат. От Керченского порта, различимые только в бинокль, шли, прижимаясь к берегам, плоские безмачтовые германские суда. Они шли курсом на Огненную землю.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Высадившиеся части армейской и морской пехоты шестой час сражались на крымской земле. В ночной атаке десантники выбили противника из рыбачьего поселка, из прибрежных дотов и противотанкового рва и захватили высоты впереди рва. Утром наступательный порыв десанта угас. Сил для продвижения нехватало, да и нельзя было отрываться от берега. Десантники отбили две ожесточенные контратаки, и немцы готовились к третьей, непрерывно подбрасывая подкрепления из Керчи.
Батраков, принявший командование над батальоном, ни на минуту не покидал передовой линии. Рядом с ним находился Горбань, с изумлением и гордостью наблюдавший своего комиссара в бою. Куда девались его тихий голос и застенчивость? В железной хватке комиссара Горбань почувствовал питерского металлиста, офицера, закаленного в войне. Оправдались слова моряков- ветеранов, неоднократно слышанные Горбанем на биваках: «Вот поглядишь, когда начнется…»
Десант высадился между двумя озерами, на бугристое, поднятое террасами побережье, удобное для противника. Немцы, закрепившись на террасах, могли скрытно накапливать войска в складках местности и также скрытно передвигаться по своим тыловым дорогам. Войска по шоссе подходили из Керчи на автомашинах, сгружались на северной стороне озера, у правого фланга и потом пешком рассредоточивались по фронту. Подвозилась артиллерия. Кое–где вспыхивали стекла стереотруб и биноклей. Десант рассматривали, изучали, намечали места, куда ударить. Неторопливо прошли самоходки «Фердинанды». K левому флангу один за другим направились средние танки. Желтые клубы пыли рассосались в воздухе. Танки появились и против позиций моряков.
Догорали подбитые еще ночью катера. Уцелевшие люди катерных команд влились в десант. Их можно было легко отличить по костюмам из черной кожи, высоким сапогам и кожаным зюдвесткам.
Дым, замеченный с таманского берега, поднимался от катеров. Под высоким солнцем ярко белели стены разбросанных по взгорью домов. Снаряды разрушали рыбачьи домики, «о не поджигали их.
Степняк с Горленко обменивались улыбками, удовлетворенно вслушиваясь в работу батарей Большой земли, но к покашливанию трехдюймовки относились скептически. Горленко лежал на ватнике возле пулеметного расчета Шулика. Батраков смотрел сейчас на Горленко, на беленький ободочек воротничка, подчеркивающий загорелую его шею — «когда только успел пришить?» — и молчаливо одобрил этого всегда подтянутого и спокойного офицера. Конечно, десант попал в опасное положение. Пока не предвиделось ни смены, ни поддержки. Форсировать пролив до сумерек Мещеряков безусловно не позволит. И таким людям, как Горленко, а их было большинство, не нужно ничего объяснять и доказывать. Они отлично понимали свое положение и приготовились разумно расходовать свои силы.
Пока потери численно не велики. Плацдарм простреливался ружейным и пулеметным огнем. Пули свистели, к ним привыкли. Убитых не убирали до ночи, они — свои и немцы — лежали и позади, где прошла десантная атака, и впереди на взрытой снарядами земле. Раненые почти не покидали передовой, хотя можно было перебраться в школу, где армейцы оборудовали госпиталь. Моряки сами перевязали товарищей и, пользуясь сравнительным затишьем, лопатами вырезывали для них укрытия–ниши.
Затишье нервировало. Все чаще головы поворачивались к морю, сверкавшему под солнцем, как стеклярус. Предвиделась штилевая погода, но пока шла высокая зыбь. Берег шумел. Пролив держался под прицельным огнем. Немцы только ради «психического воздействия» через равные промежутки времени выпускали по морю серию снарядов, поднимавших красивые колонны из воды, прикрытые причудливыми шляпами дымка. Выгоревший «морской охотник», подбитый зыбью на мелководье, теплился тонкими, струйчатыми дымками. Возле него то опускался, то поднимался перевернутым днищем мотобот. Казалось, какая‑то огромная рыба подплыла к еще теплому телу и тосковала возле него.
В девять часов десять минут в небе появились черные точки. Из глубины Крыма шли самолеты. Против воздушной атаки десантники пока были бессильны. Батракову невольно представился с воздуха их плацдарм под сиянием солнца. Ярко очерченная, как будто разжатая подкова, упершаяся краями в море, и черные куколки людей, приникших к брустверам. Если придут пикирующие самолеты, куда спрячешься от них? Еще ночью Цыбин обнаружил в захваченном складе батареи дымовых шашек. По его инициативе автоматчики установили дымовые шашки в разных местах, прикрыв поверху сухим бурьяном. Зажечь шашки? Но уже было поздно. Не разгорятся и только помогут врагу ориентироваться. Воздух наполнился оглушител