Отсюда были видны голые скалистые возвышенности и дорога, вырезанная в круто падающем взгорье. По дороге, под обстрелом гаубичных батарей, расположенных у Феодосийского шоссе, поднималась колонна грузовиков. Командующий наклонился к столу, не сгибая колен, положил на стол руки и смотрел на подвинутую ему кальку, испещренную условными знаками.
— Они должны сами прорваться, — сказал командующий. — Поставьте Гладышеву такую задачу… Прорваться. Захватить вот эти высоты, Митридат, причалы. И тогда мы от Чушки и наших крымских переправ пошлем и войска и корабли. Выполнение поставленной задачи в деталях предоставим Гладышеву. Ему там, на месте, видней. — Командующий приподнялся и посмотрел на полковника из‑под нахмуренных бровей. — В шифровке укажите — все вышедшие к главным силам будут награждены боевыми орденами. Все без исключения…
Отпустив полковника, командующий задумчиво загляделся на пролив, забеленный штормовой пеной, и на далекий срез открытого моря, будто зажатого между двумя гребнями гор.
Стреляли зенитки Чушки: очевидно, переправу опять беспокоили самолеты. По дороге к маяку поднимались тупоносые грузовики–фургоны, а ниже, возле стоявшего у обрыва домика, солдаты носили ведрами воду и ящики. Там же стоял «газик» заместителя начальника административно–хозяйственной части — суетливого, но делового подполковника, любившего хорошо поесть, щеголевато одеться и покуражиться над подчиненными ему из хозяйственных рот людьми.
На скамеечке, под деревцом, сидел пехотный офицер и внимательно пересчитывал деньги, вынутые им из сумки- планшета; два шофера курили у машин и хохотали. По тропке, от ветгоспиталя поднимался на белоснежном прихрамывающем полуарабе начальник ветгоспиталя полковник ветслужбы — самоуверенный и недалекий человек, на которого уже неоднократно жаловались подчиненные ему офицеры. Полковник проезживал полуараба под окнами командующего со специальной целью лишний раз попасться на глаза генералу.
Отведя взгляд от всадника, горячившего коня неумелыми покалываниями шпор и туго выбранными поводьями, командующий снова глядел на море, на далекие берега Тамани, плохо различимые отсюда. Ветер усиливался; погромыхивал лист железа, и схваченные с дорожки камешки и песок застучали по крыше. Генерал посмотрел на часы. Его, вероятно, заждались. Надо итти завтракать. Медленно закрыв папку с бумагами, командующий осмотрел себя в настенное зеркало и остался недоволен своим внешним видом, набрякшими веками, синими прожилками на щеках и каким‑то нездоровым, припухлым лицом. Он вздохнул и вышел из кабинета. В коридоре, у входа в салон, стоял часовой — бравый гвардеец в короткой шинели английского темнозеленого сукна. Часовой «по–ефрейторски» взял на караул и впился в генерала голубыми, на выкате, глазами. Командующий внутренно одобрил и выправку гвардейца, и броско сделанное «на караул», и это русское белобрысое лицо, сочетавшее в себе и уважение к начальству и гордость самим собой.
Командующий опустился вниз по крутой лестнице, освещенной электрическими лампочками.
Постепенно уходили шумы орудийной стрельбы, запахло отсыревшим неокрашенным деревом и еле уловимой плесенью подземелья. Кто‑то в салоне играл на пианино и очень фальшивил. Командующий, любивший хорошую музыку, поморщился и вошел в салон. От пианино поднялся полковник.
— Немного побренчал, товарищ генерал армии, — сказал полковник.
За стол усаживались тихо. Разноголосый говор, стоявший здесь до прихода командующего, прекратился.
В небольшом помещении салона стояли кровать и диван. На стенах, обшитых неокрашенными хорошо пригнанными досками, висела картина с деревенским пейзажем и карта советско–германского фронта. Одну стену занимало фальшивое венецианское окно, прикрытое занавеской. К салону примыкала кухня, куда было прорублено окошечко для подачи пищи. Из кухни доходили запахи пищи и приглушенные голоса прислуги, а в полуоткрытую дверь, ведущую в прикухонный тамбур, виднелись ступеньки второго, запасного хода, выводившего на площадку, противоположную фасадному дворику, откуда открывался вид на горы, Еникале и лощину, занятую ветгоспи- талем и резервными войсками, ископавшими землянками все склоны гор. Свежий воздух поступал сейчас не через вентиляционное устройство, а через эту полуоткрытую дверь. Но вместе со свежим воздухом доносились приглушенные подземельем звуки канонады, ближней — с плацдарма, более отдаленной — с кордона и Батарейки — с Тамани и устойчивый, нервирующий гул артиллерийского штурма — «оттуда».
Молчание за столом нарушалось только тихими вопросами обслуживающей салон пожилой женщины и стуком ножей и вилок. Командующий знал, что положение Огненной земли является предметом разговоров и обсуждений во всех сферах фронта. Сидевшие с ним, конечно, хотели бы узнать, что решено наверху. В конце завтрака, после коротких, малозначащих вопросов, командующий внимательно оглядел всех и негромко сказал:
— Я приказал им наступат ь…
И все присутствовавшие в салоне поняли, к кому относилось слово: «им».
ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ
— Командующий приказал выходить к главным силам, к Керчи, — сказал Гладышев, внимательно изучая вызванного им Букреева. — Вот радиошифровка.
Букреев, сняв свою морскую потрепанную фуражку, затянутую маскочехлом, провел ладснью по зачесанным назад волосам. Белые нити, незаметные раньше, увидел полковник в волосах комбата. Расшифрованное и написанное карандашом на серой оберточной бумаге приказание командующего Букреев сжимал пальцами, черными от въевшейся в кожу копоти и сплошь в заусеницах.
— Понятно?
— Понятно, товарищ полковник. Но… Как быть с нашими ранеными?
— Раненые пойдут с нами.
— А тяжело раненые?
— Надо смотреть правде в лицо, — сказал Гладышев, — что мы можем сделать с тяжело ранеными? Нести их на плечах? Нужен стремительный бросок, штурм на прорыв.
Букреев молчал.
— Тяжело раненых, тех, кого не успеем вывезти морем, придется нести. А как мы сумеем вывезти морем? — полковник прошелся по блиндажу, уперся в стенку, вернулся.
Дежурный радист, принимавший радиограмму, настороженно посмотрел на него и снова принялся за свое дело.
— На берегу валяются старые шлюпки, — сказал Букреев, — мы не чинили их, чтобы не давать повода, не соблазнять…
— Шлюпки дырявые. Их побило и осколками и камнями. Их, очевидно, нужно, как это там у вас, у моряков, делается, — конопатить, смолить? А чем их конопатить и смолить и когда? Я поручил Степанову выискать все, что может послужить переправочными средствами. Но ведь это все паллиатив…
— Бутылка с «каэс» против танка тоже паллиатив, — осторожно сказал Букреев. — Однако пользовались и… помогало. Вообще подумайте. Но… думайте недолго. В нашем распоряжении меньше суток, если только противник даст нам эти «меньше суток». Потом, чтобы переправлять тяжело раненых, нужны опять‑таки опытные моряки. А нам дорог каждый человек для выполнения боевой задачи. Прорывать придется вам, морякам. Мои красноармейцы втрое больше выдержали атак за эти дни… Большие потери… А оставшиеся в живых так поизносились… — Полковник твердо, будто досадуя на какую‑то допущенную им слабость, сказал: — Приказ командующего пока объявите вашим офицерам, а детали операции обсудим сообща.
…Офицеры батальона, собранные Букреевым на компункте, мало походили на прежних геленджикских молодцов, любивших пошутить. Офицеров оставалось немного. Многие погибли или временно выбыли из строя.
После дневного напряженного боя офицеры пришли из траншей какие‑то обугленные, взвинченные. Они пили воду, нервно пересмеивались, а потом сразу замыкались и притихали. Степняк прищурил глаза, откинулся спиной к стене. Казалось, он спит. Из‑под шапки у него по вискам и лбу скатилась черная струйка пота. Рыбалко зубами потуже затягивал бинт на руке, перевязывая «пустяковую» рану.
Никто еще не знал причины сбора. Вечерами обычно подытоживались результаты дня, и заснувший Степняк, вероятно, рассчитывал, что и сейчас будет такой же разговор. Его роль теперь была невелика, так как пульрота давно была расформирована и, по шутливому выражению Рьгбалко, Степняк теперь как командир роты ничего не стоил.
Но когда Букреев объявил о том, как будет с тяжело ранеными, Степняк открыл глаза.
— Мы так всегда поступали, — сказал он медленно и провел кулаком по запекшимся губам.
— Как должны поступить мы в данном случае?
— Биться до конца.
Степняк встал, схватился за ослабленный пояс, туго подтянул его и долго не мог попасть острием пряжки в нужное отверстие. Руки его дрожали, и он старался сдержать гнев. Букреев отлично понимал его состояние, понимал и свое трудное положение. То, о чем предупреждал Тузин, случилось. Рыбалко горячо поддерживал Степняка.
— До конца? Но наш конец — выигрыш для немцев, — ответил Букреев, стараясь не быть резким^.
— Вы слышали, как погибал один наш военный корабль у Констанцы, товарищ капитан? — проговорил Степняк. — Ребята не покинули своих раненых друзей, никто не ушел. Они отстреливались до последней минуты. Они вели себя, как матросы «Варяга». Они, утопая, махали бескозырками и ушли с кораблем на дно моря. Но мы их помним и чтим…
— Но гибель корабля со всем экипажем все же выгода для противника? — попрежнему испытывая товарищей, спросил Букреев.
— Пусть так, — твердо отрезал Степняк. — Но самим уходить нельзя, оставив раненых товарищей.
Перед мысленным взором Букреева встала картина, как будто навсегда застывшая в его зрительной памяти. Розовая раздробленная кость голени и ее, танины, пальцы, теребившие полу ватника. В подвале школы могла также лежать и его жена или сестра… За будущий покой всех приняла страдания эта женщина. Степняку было легче, так как он отвечал только перед собой, перед своей совестью.
— А если невозможно будет захватить с собой тяжело раненых, — тихо сказал Букреев. — И если невозможно будет всех отправить на Тамань. Погода тяжелая… И не на чем…