Воронков отвернулся, и все трое замолчали.
Рыбалко прислонился у бруса, крепившего пулеметное гнездо. На первый вопрос он не ответил, но после дружеского толчка в бок встрепенулся.
— Це вы, товарищ капитан? Эге, тут и комиссар! Чи не заспал я?
— Еще восемь минут.
— Добро. — Рыбалко поежился. — Ну и ветер. В затишке можно терпеть, но наверху насквозь прорезает, Я вот шо хочу спытать, товарищ капитан. Пулеметы ихние брать с «полундрой», а?
— А как твое мнение, Рыбалко?
— Мое мнение? Мое мнение такое: на подходе треба тихо, як и полагается, а брать с «полундрой».
— Нацельте группы на все пулеметные точки. Подведите как можно ближе и врывайтесь без криков и, если можно, не открывая огня.
— Не спужаем тогда их, товарищ капитан, •— убежденно возразил Рыбалко, — без полундры не спужаем.
— Здесь испугаем, но вызовем на себя огонь из глубины. После дамбы надо дойти и атаковать артиллерийские батареи.
— Ну колы хлопцы утерпят, возьмем без «полундры».
К ним подошел Степняк. В прорыв он шел заместителем Рыбалко.
Чей‑то женский голос упорно напевал один и тот же припев: «София Павловна! София Павловна!» В этом бесконечном повторении, в самом голосе чувствовалась заглушаемая нервозность ожидания. Степняк внимательно прислушался и тихо сказал: «Котлярова».
Степняк опустился на корточки и не видно стало его лица. Уже снизу долетел его голос:
— Шулик‑то мой! Каким молодцом оказался.
Минуты за две до условного времени их разыскали Манжула и Горбань. Они доложили, что раненые уже отправлены морем и что заслон на месте.
Восемь человек добровольцев должны сейчас ввести в заблуждение дивизию немцев, десятки орудийных расчетов, танковых экипажей… Два пулеметных расчета и два автоматчика, вот что называлось у них теперь громким словом «заслон».
Они лежали — эти восемь героев — под свистящим декабрьским ветром на растерзанном клочке земли, готовые отдать во имя своего солдатского долга лучшее, что есть у них, — жизнь.
Стрелка прыгнула к последней минуте.
Оставшиеся в заслоне открыли пулеметный огонь короткими, злыми очередями. Немцы сразу зажгли подкову артиллерийских позиций. Все понеслось на клочок земли, защищаемый сейчас восемью бойцами.
Люди перекатывались через бруствер.
Букреев выскочил из траншеи, пробежал несколько шагов, а затем его ноги потеряли опору и провалились. Ломая тонкую корочку льда и с трудом вытаскивая ноги из донного ила, он зашагал вперед. Позади он видел знакомую феерическую картину артиллерийской обработки плацдарма.
Вместе с Букреевым двигались последние из моряков «тридцатки» во главе с Кондратенко — Курилов, Манжула, Кулибаба и Надя Котлярова, единственная медицинская сестра, оставшаяся в батальоне.
Рыбалко только первую секунду находился рядом с ними, а потом скрылся в темноте вместе со своей ударной группой. Батраков присоединился к Рыбалко. Присутствие этого пылкого решительного человека в первой волне было необходимо.
«Только бы не подвело сердце», тревожно думал Букреев, то окунаясь в грязь повыше колена, то выскакивая на мочажинные островки.
Если вначале Букреев следил, как выбирались из траншеи пехотинцы и моряки, направляя первую и вторую группы, обменивался своими соображениями с офицерами, то теперь вплоть до непосредственного сближения с противником у него была одна задача — пройти эти две тысячи метров и не свалиться. Теперь все уже было направлено, все двигалось. Команды пока были излишни, так как задача была чрезвычайно проста — форсировать болото. Отставать нельзя!
Изнуренной пехоте трудно было сделать первый бросок, и если он удался, то потому, что люди были сцеплены дисциплиной и чувством, естественным в их положении, — «Только бы не отстать и не остаться в одиночестве!»
Их пока не открыли. Не разгадав хитрости, противник обстреливал пустое, оставленное ими место. Болото, пугавшее их, стало другом. Нервный подъем — спутник всякой опасности — и разгорающиеся надежды на спасение прибавили силы.
Болото было покрыто мелкими тускло поблескивавшими озерками с вязким дном и зыбкими моховинами по кромкам. Брести было трудно и по озеркам, где всасывало, и по мочажинам, где на ноги наматывалась грязь. Начавшийся мелкий дождь–ситничек при сильном встречном ветре бил по лицу. Изредка у приозерных террас вспыхивали прожекторы и лениво шарили по болоту. Десантники делали «присадку» и неподвижные залепленные грязью тела людей становились похожими на кочкарник и не вызывали подозрений у противника.
Грязь набилась Букрееву в сапоги. Вначале холодная, она потеплела и чавкала. Руки зашлись. Вот он провалился по пояс. Сердце участило удары. Манжула подхватил его.
— Угадывайте за мной, товарищ капитан! Я був тут тогда, в разведке. Еще чуток…
Букреев старался держаться Манжулы, и тот вел его с опытностью хорошего проводника.
Позади попрежнему горела оставленная земля. Сверху, оставляя метеоритные трассы, с еле уловимым посвистом неслись снаряды.
Второй эшёлон начал сближаться с группой Рыбалко. Точно определить пройденное расстояние было трудно, но, видимо, дело подходило к атаке.
Букреев ускорил шаги. Склонившись вперед, ухватив автомат, висевший на шее, за оба конца, он двигался по узкой полосе воды, уходившей языком куда‑то в черноту ночи.
Наконец они достигли головы колонны. Различить самого Рыбалко было трудно среди круглых спин, катящихся по болоту, словно стая дельфинов. В ожидании первой атаки моряки накапливались, и потому передние несколько замедлили движение.
Букреев сблизился с Рыбалко. Они пошли рядом. Ракеты полетели вверх совсем неподалеку, и слышен был даже треск пистолетов–ракетниц. Яркие цветные дымы открыли группу Рыбалко, но осветили также и насыпанные холмы, ответвленные от дамбы, — те самые пулеметные гнезда, которые нужно было атаковать.
Свет погас. Не успели глаза снова освоиться с темнотой, как послышались знакомые рокочущие звуки крупнокалиберных пулеметов, и над холмиками появились искрасна- голубоватые жальца.
Моряки Рыбалко ответили автоматной стрельбой и криком «полундра», который, казалось, должен был разбудить сразу всех немцев, занявших эти прибрежья Тавриды. Вслед за криком, подхваченным уже инстинктивно в глубине колонны, вслед за быстрым хлопаньем ног пронесшихся вперед людей поднялись звонкие столбы гранатных разрывов.
Букреев бегом достиг холмиков, перепрыгнул неглубокий окопчик и заметил трупы немцев, пулеметы и картонные пакеты патронов, напоминавшие пчелиные соты. Рядом оказался Гладышев, а с ним Степанов со своим ординарцем.
Полковник весело прокричал Букрееву:
— Прорвали дамбу! Вот только орали зря. Впереди еще артиллеристы и минометчики!
Автоматы продолжали трещать. Стреляли и из немецких трофейных. Разрывные пули вспыхивали яркими, моментально гаснущими звездами.
Полковник, остановившись на бугорке, поторапливал пехоту. Красноармейцы поднимались от болота на дамбу и, перевалив ее, уже бегом бросались вперед.
Рыбалко давно потерялся в свистящем ветре и в темноте, сразу упавшей, как бархатный занавес ночи.
Прорыв удался. Впереди была степь. Оттуда неслись зимние запахи и ветер. Первый успех окрылил измученных до крайности людей. Стремясь вперед, они могли увидеть теперь солнце, могли выйти из ночи. Тревожные сомнения сменились слишком радужными мечтами.
Букреев трезво отдавал себе отчет: впереди, до рассвета, еще восемнадцать километров, впереди враг, штурм Митридата и все неизбежно тяжелое, что принесет слово «завтра».
ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ
Десант шел к жизни. Разламывая оборону врага, не ожидавшего атаки в глубину, с фанатичным упорством двигался Рыбалко.
Степь, изрытая глубокими ямами, сморщенная балками, вела к своим.
Рыбалко достиг позиций артиллерийских батарей. Прислуга была вырезана матросами с ожесточенной точностью. Никто из артиллеристов не мог сообщить штабу о продвижении группы прорыва.
От Рыбалко появились вестовые. Он присылал их после того, как разрывал очередную цепь, связывавшую их. Моряки–вестовые появлялись на вершинах курганов, докладывали комдиву и снова исчезали в темноте.
Немцы не могли представить себе, что десант ушел из их рук. Они не могли поверить, чтобы люди, обреченные ими на смерть, могли уйти куда‑то в ночь. Они высылали в степь патрульные автомобили и мотоциклистов. По дорогам вспыхивали фары. Изредка бесцельно стреляли пулеметы. Патрульных пропускали, если они не мешали. Но когда патрульные становились на дороге, матросы бросались на них из засад и закалывали кинжалами. Все было подчинено единственной цели — прорваться к своим. Там будет утро, день, встреча с друзьями, там будет жизнь.
По пути попадались ямы. Здесь до войны на большой площади разворачивалось строительство и были вырыты котлованы. Люди оступались, попадали в котлованы, залитые сточной водой. Бойцы отфыркивались, иногда приходилось окунуться в воду с головой. Их вытаскивали при помощи протянутых винтовок, связанных поясов. Бойцы выбирались, обжимали полы шинели, проверяли винтовки и догоняли товарищей.
Перевалили довольно высокую гряду, опускавшуюся не то к оврагу, не то к морю, и пошли степным твердым грунтом.
Огненная земля пламенела далеко позади. Противник не переставал ее разрушать. На высотах, у моря вспыхивали длинные огни — стреляли батареи Керченской крепости, расположенной южнее Митридата.
Гладышев поторапливал с железной настойчивостью.
Десантники шли кучно, близко друг к другу, чувствуя и локти товарищей, и спины, и дыхание — тяжелое, свистящее. Больше пятнадцати километров было пройдено по бездорожью. Никто не отставал. Какая‑то магнетическая сила сцепила теперь людей и двигала только вперед. Букреев сбросил ватник, намокший при форсировании болота и густо выпачканный грязью. Он шел в одной гимнастерке, с расстегнутым воротом, чувствуя на шее скользкий ремень автомата. Ноги согрелись, подошвы жгло. Впереди виднелся силуэт Кондратенко, развевающиеся ленточки его бескозырки и покачивание прямых его плеч.