Становилось все темней. Воздух как будто сгущался. Ветер затих.
— Митридат, — прошептал над ухом Букреева Курилов.
Отдаленный свет поднялся, перевалил гору и на мгновенье очертил контуры опускавшейся к морю горной гряды. Казалось, огромный, четырехгорбый верблюд приготовился напиться и застыл у моря, успев только согнуть передние ноги. Свет исчез, как и появился, также внезапно, и венец горы растворился в черном воздухе.
Бойцы накапливались под команды офицеров, обтекали комель горы. Моряки авангардной группы сгрудились возле Рыбалко, молчаливые, запыхавшиеся, с гранатами в руках.
— Врывайтесь на вершину, Букреев, — приказал Гладышев. И его тихий голос, еще более приглушенный, чтобы сдержать волнение, зазвенел в ушах. — Мы обвяжем гору, а Степанов подведет людей ко второй вершине, там наиболее крепкий орешек.
Укрепления горы Митридат были изучены еще в предпоследнюю ночь, в блиндаже комдива. Четыре последовательно понижавшиеся к морю вершины, по сведениям разведки и согласно шифрограмме штаба главных сил, были укреплены неравномерно. Вершина, которую сейчас нужно было штурмовать, была наиболее высокой, но менее укрепленной, так как находилась она в глубине, и противник не предполагал, что ее могут атаковать с тыла.
Букреев передал Рыбалко приказ комдива. Моряки тронулись вверх. Проволочные заграждения были разрезаны и колья выворочены «с корнем». В проходы, сделанные умело и быстро, влились люди. Ни кустика, ни скал. Ровный склон, уложенный скользкими от дождя травами. Бойцы обгоняли Букреева, из‑под ног вылетали камешки, ошметки грязи. Чем ближе было к вершине, тем более ускорялось движение, напряжение росло. Никто ничего не говорил, никто никого не подбадривал, но всех объединяла одна мысль: скорее туда, скорее ворваться, скорее отвести душу и стрельбой, и рукопашной, и криком. Букреев откинул на затылок фуражку. Вспотевшие пряди волос прилипли ко лбу. Горячий дух, казалось, вырывался из- под его расстегнутого ворота и обдувал подбородок, щеки. Но лоб был холоден. Быстро стучало сердце, и как будто в такт этому стуку звенели слова той памятной песни. Ее пел батальон еще в Геленджике.
Девятый вал дойдет до Митридата!
Пускай гора над Керчью высока.
Полуядра, фриц! Схарчит тебя граната!
Земля родная, крымская близка!..
Мотив песни и слова не оставляли его. Все движение вперед казалось было подчинено этому песенному ритму: «Де–вя–тый вал дой–дет до Ми–три–дата»…
Когда моряки прокричали свой боевой клич: «Полундра!», это не было неожиданно, это было как бы продолжением песни. Букреев, не стесняясь, что он командир батальона, закричал вместе со всеми. Рокочущее, как боевые барабаны, матросское слово «по–лун–д-р–р-р–р-а» объединило всех и бросило вперед па приступ вершины.
Попрежнему было темно, и гранаты, брошенные в окопы передними атакующими, только на миг осветили каменные брустверы и черные силуэты добежавших до вершины людей. Послышались короткая, какая бывает при прочесывании траншей, автоматная стрельба, пистолетные выстрелы и крики, и шум, воспринимаемый уже почти подсознательно. Букреев добежал до камней, перепрыгнул через них и полетел куда‑то вниз. Казалось, что все ошиблись, никаких немцев нет, а есть каменная стенка ограждения, какая бывает на автомобильных горных дорогах, а за ней пропасть. Это ощущение продолжалось до соприкосновения ног с чем‑то неподвижным мягким, как куль, набитый шерстью. Подумав, что он наскочил на человека, Букреев инстинктивно отпрыгнул в сторону и ударился боком о камень. Он понял, что это стена каменоломни, приспособленной под траншею, и следовательно атака пришлась по заранее намеченному месту. Совсем близко кто‑то несколько раз выстрелил из пистолета «тэ–тэ», кто- то пронзительно закричал по–немецки и сразу же захлебнулся, кто‑то выпустил очередь из «Вальтера», личного оружия немецких офицеров. Светлоогненным раструбом поднялся большой, трескучий столб от разрыва противотанковой гранаты. Возле Букреева появилось чье‑то лицо, мелькнувшее, как лист бумаги, фосфорическим блеском вспыхнули глаза.
— Вы? Товарищ капитан! Первую взяли! Бегут туда!
— Курилов!
— Я! Я! — Курилов охватил руку Букреева повыше кисти липкими горячими пальцами. — Взяли!
— У вас мокрые руки, Курилов.
— Я был в рукопашной, — срывающимся голосом выкрикнул Курилов, — там немного немцев. Но мне досталось! Досталось!
— Выводите людей из каменоломни. Собирайте и выводите. Надо брать вторую вершину.
Курилов мгновенно оторвался и пропал в темноте.
Вскоре послышался хриплый надсадный крик Рыбалко. Сверху прыгали красноармейцы второго полка дивизии. Прыгнув, они притихали, переводили дыхание, потом их точно подбрасывала пружина и они, очень правильно выбрав направление, бежали вдоль высокой, отвесной стены. Букреев выбрался наверх, подхваченный Манжулой и Кулибабой, выпрыгнувшими из каменоломни раньше его.
Десант выбрался на гору, господствующую над Керчью и над тылами германских войск прикерченского укрепленного района. Первое препятствие было взято с хода и почти без потерь. Надо было разыскать командира дивизии. Заранее намеченный план штурма выполнялся, но темнота и какое‑то стихийное передвижение людей возле Букреева (все бежали, стучали по камням сапогами, тяжело дышали после крутого подъема) беспокоили его.
Керчь не была видна, а только предчувствовалась где‑то внизу, огромная, разваленная, опасно притихшая. На линии главных сил стреляли гаубицы и вспышками на короткие мгновения освещался очерк гряды. Слева угадывался немецкий аэродром по светлоголубому свету посадочных прожекторов. Доносился отдаленный рокот снижающихся бомбардировщиков. Кое–где, светлячками, зажигались сигнальные и опознавательные фонарики.
Над Огненной землей попрежнему подымалось пламя и казалось оно полыхает где‑то близко от подножия горы, туда били тяжелые пушки. Ветер летал над вершиной, теперь уже ничем не сдерживаемый. Гимнастерка плохо грела, тело сразу остыло и равномерно дрожало от озноба. Букреев услышал, как кто‑то собирал красноармейцев и командовал ими. Они задерживались и уже не бежали неизвестно куда. Появился запыхавшийся и возбужденный командир второго полка. Он радостно прикоснулся к Букрееву сразу двумя руками, коротко, с каким‑то булькающим смешком сообщил ему, что комдив недалеко, в блиндаже, что там есть свет и что ему приказано помогать морякам. Для этого ему надо спуститься с горы и нанести вместе со Степановым штурмовой удар с другой, противоположной удару моряков, стороны. Комполка отдал приказания офицерам, и колонна двинулась слитной кучей, чтобы не растеряться в темноте, так как местность знали плохо и здесь могли встретиться впадины и обрывы. Из‑за темноты и от возбуждения всё казалось больше — и сама гора, и спуск; увеличивались и размеры опасности. Никто не хотел отставать, потеряться. Всеми руководило глухое, подсознательное стремление — во что бы то ни стало держаться вместе, вокруг были немцы, и только вместе можно было противостоять им и победить их. Солдаты быстро спускались под гору.
Надо было найти Рьгбалко. Букреев пошел вперед. Рыбалко стоял у камня с Батраковым и что‑то горячо ему доказывал. Замполит тихо возражал ему и негромкий его говор сейчас раздражал Рьгбалко. Оказалось, что было получено приказание комдива координировать удар по второй вершине с группой Степанова. Моряки задержались, но Рыбалко не терпелось. Со второй вершины редкими очередями стреляли пулеметы, пока еще не видя врагов, просто в темноту.
— Мы их зараз срубаем, товарищ капитан, — горячился Рьгбалко, — ишь як палит. Один, два, три, четыре… десять пулеметов, повернул.
Трассирующие пули с ясно обозначенной траекторией летели к ним, посвистывали и цокали о камни. От первой ко второй вершине как бы перебрасывались светящиеся пролеты какого‑то воздушного феерического мостика. Моряки лежали, готовые к атаке, молчаливые, напряженные. Букреев, не отвечая Рыбалко, а только, придерживая его подрагивающую мохнатую руку своей рукой, следил за движением тонкой минутной стрелки. Расчеты штурма были согласованы с майором, и красноармейцы, вероятно, уже накопились с другой стороны. Букреев отпустил руку Рьгбалко и приказал ему поднять матросов.
Вторая вершина была немного ниже первой, но сильнее укреплена, и противник теперь поджидал их. На второй вершине располагался штаб ПВО укрепрайона, подземные блокгаузы, радиостанция. Туда вела автомобильная дорога. По данным армейской разведки, вершина была опоясана проволочными заграждениями, но без минных прикрытий.
Моряки поднялись и ринулись вниз. Впадина между двумя вершинами считалась мертвым пространством й предохраняла наступающих от пулеметного огня. Миновав впадину, моряки быстро побежали вверх. Сбежав вниз, Букреев передохнул и медленно, не успевая угнаться за матросами, двинулся вверх. Теперь они выбрались из непростреливаемого пространства и попали под действительный огонь, попали на рубежи, заранее пристреленные. Несколько человек свалилось. К ним побежала Надя, пригибаясь и поддерживая руками сумку. На пологом скате не росло ни одного кустика. Десять пулеметов били теперь длинными очередями. Немцы не жалели патронов. Сверху полетели гранаты. Они пока не достигали атакующих, но, взрываясь, создавали как бы стену, преградившую дорогу к вершине.
Букреев понял, что Степанов не успевает и что поднялись они рановато. Моряки залегли. Рыбалко выскочил вперед, обернулся и закричал. Светящиеся пули летали возле него. Он кричал сорвавшимся, но громким голосом человека, привыкшего командовать в шторм, он не обращал внимания ни на эти фосфорические, свистящие нити пуль, ни на столбы огня, осколков и дыма, возникавшие то тут, то там. Казалось, он был заколдован, этот стремительный и храбрый человек. Замешательство продолжалось недолго.
Но Букрееву показалось, что прошло много времени, что они очень задержались. Ему невольно вспомнился первый бросок с десантных судов, песок, взбуравлен- ный пулями, Таня, побежавшая на минное поле. Букреев пошел к Рыбалко. Вперед выпрыгнул Манжула. Поднялись все моряки, побежали. Они первыми достигли проволочных заграждений и забросали их ватными куртками. Казалось, они срывали с себя все обмундирование и бе