– Ачак!
Это был шаман – вернее, то, что от него осталось. Худощавый мужчина вцепился обеими руками в копье вождя и стоял, покачиваясь, словно его колени готовы были вот-вот подогнуться. Шаман не видел, что его владыки не стало. Из его невидящих глаз сочилась кровь, казавшаяся в темноте синеватой, и каждый раз, когда шаман выкрикивал имя вождя, изо рта на песок лилась кровь.
– Ачак!
Тау подошел к нему, колени старика подогнулись, и шаман с глухим стуком рухнул на землю.
– Ачак! – снова выкрикнул он, когда Тау встал над ним.
– Он мертв, – сказал Тау, но шаман не слышал его из-за собственных криков, и Тау не было нужды посылать свою душу проверить, пришли ли за душой шамана и другие демоны, чтобы завершить начатое теми, кто истощил его силы.
– Демонова смерть?
Тау повернул голову на голос Тембы. Его брат по оружию держался за бок, прижимая неглубокий порез.
– Ты в порядке?
– Более-менее, – сказал Темба, глядя на океан. – У него почти получилось, у этого чокнутого ублюдка.
– У Каны? – Тау взглянул на корабль.
Он покрыл большее расстояние, чем Тау считал возможным, и был теперь примерно в ста шагах от берега и расплачивался за это. Корабль било волнами, и казалось, он вот-вот пойдет по дну. И все же Кана с двумя ксиддинскими воинами стоял на носу неподвижно, как вкопанный. Он сжимал борт с такой силой, словно хотел его сломать, и не сводил взгляда с Тау.
– Похоже, он тоже хочет умереть, – усмехнулся Темба.
– Что?
– Они не останавливаются. Он, видимо, приказал своим людям причаливать. Наверное, думает, что его отец еще жив. – Темба пожал плечами. – Для нас это хорошо. Если у них получится высадиться, мы и их тоже сможем убить.
Тау огляделся. Ксиддинов на берегу больше не было, и на корабле Каны было слишком мало бойцов, чтобы противостоять омехи, захватившим побережье. Темба был прав: если кораблю Каны удастся причалить, все, кто на нем, погибнут.
– Убирайся, не гневи Богиню, – прошептал Тау, отчаянно желая, чтобы его просьба была исполнена. – Просто уходи. – Но Кана и его судно рвались вперед.
Выругавшись, Тау подошел к телу Ачака, склонился на ним, несмотря на вспыхнувшую боль в ноге, и, ухватившись за волосы вождя, приподнял голову мертвеца. Борясь с дурнотой, Тау выхватил кинжал Стражи, некогда принадлежавший его Умквондиси, и приставил к шее Ачака.
– Э-э… ты что это задумал? – спросил у него Темба.
Тау сосредоточил взгляд на корабле и воине, стоявшем на носу. Судно было достаточно близко, чтобы четко видеть Кану и ненависть на его лице.
– Твой отец мертв, и ты тоже умрешь, если высадишься, – сказал Тау. Он не пытался кричать: в этом не было смысла. Его крик заглушил бы рокот волн, но ему и не нужно было, чтобы Кана расслышал слова. Их смысл можно было передать иначе.
Тау принялся резать, с легкостью взрезая кинжалом Стражи плоть, мышцы и сухожилия в шее Ачака. Крови было много, но благодаря драконьей чешуе все закончилось быстро, и чуть больше времени потребовалось лишь на то, чтобы справиться с шейными позвонками вождя.
– Сик, Тау… – пробормотал Темба, когда голова отделилась от тела.
Преодолевая адскую боль в ноге, Тау выпрямился. Он поднял голову вождя повыше, показывая ее кораблю, показывая ее сыну поверженного врага. И в этот момент он поверил, что действительно заслужил ужасную боль, терзавшую его тело. Но ему нужно было завершить начатое, и Тау с размаху швырнул голову в океан.
– Уходите, – прошептал он, но не Кане, потому что Кана не был на это способен, а воинам, которые были рядом. – Здесь вас ждет только смерть, – добавил он, надеясь, что они поверят.
Кана рванулся к борту корабля. Воины схватили его и оттащили назад, очевидно, подумав, что он хотел достать отрубленную голову отца из бурных вод. Кана отчаянно сопротивлялся, но не мог высвободиться, а они не собирались позволить ему погибнуть.
Но Тау знал: Кана не хотел погибнуть в Ревах и не собирался искать в воде отцовскую голову.
Тау видел ненависть на лице Каны и знал, что она завладела всем его существом. Ненависть переполняла его. Им двигала не скорбь, он не собирался покончить с собой. Кана не хотел погибнуть в воде. Он хотел плыть на берег, чтобы голыми руками убить Тау.
Что бы ксиддины ни думали о его намерениях, они крепко его держали, и хотя Тау не слышал его слов, он видел, как шевелятся губы Каны, видел, как он выкрикивает приказы своим сестрам и братьям на борту.
Вождь Ачак был мертв, а его сын не в себе, поэтому ксиддины на корабле не находили никаких причин высаживаться на берег. Тау видел, как корабль пытался развернуться в бушующих волнах, и ему показалось, что судно вот-вот перевернется, и Ревы отнимут оба поколения одной семьи за одну ночь.
Однако корабль избежал крушения. Ксиддинские гребцы ухватились за весла и направили нос судна к волнам, чтобы вновь выйти в открытый океан.
– Посмотри-ка, они уходят, – сказал Темба, – А я-то думал, что после того, как ты отрезал вождю голову, они уж точно высадятся.
Тау покачал головой:
– Все так, как сказал Хадит в зале совета. Они не как наши Вельможи, у ксиддинов нет каст. Они не следуют приказам лишь из-за положения того, кто их отдает. И ты тоже был прав, Темба, – добавил Тау.
– Нэ?
– Они хотели высадиться, потому что не знали наверняка, жив Ачак или мертв. Мне пришлось показать им, что он мертв.
– Да уж, ты действительно показал, – сказал Темба, проходя мимо тела павшей воительницы.
– Эта женщина, – вспомнил Тау, чувствуя, как на него наваливается усталость. – У нее что-то в руках. Возможно, что-то важное.
Темба хмыкнул, наклонился и взял папирус.
– Что там?
Тау пожал плечами, Темба развернул лист, присвистнул и протянул Тау.
Тот взял и, после того как всю ночь сражался против одаренных, увидел новый дар – совершенно неожиданный. На папирусе были нарисованы углем две девушки с копьями в руках. Они были похожи как две капли воды. Словно иллюзии, созданные ксиддинским шаманом.
– Я никогда не видел… – Тау осекся, не находя слов.
Девушка слева улыбалась и выглядела такой живой, что Тау был готов поклясться, что видел, как блестят ее глаза в лунном свете. Рядом стояла ее сестра, близняшка, и она была строгой и серьезной, излучая ауру мрачной воительницы, но поджатые губы и нахмуренные брови не могли скрыть искру в ее глазах.
Тау проглотил ком в горле, аккуратно сложил лист так же, как тот был сложен, и вернул его Тембе.
– Такие настоящие, – сказал он, медленно переводя взгляд на руки мертвой воительницы, пытаясь представить трогательное усердие, с которым те создавали нечто столь прекрасное.
– Дикари умеют рисовать, нэ? – проговорил Темба, бросая шедевр в воды, которые их тут же смыли.
Тау проследил за рисунком, за тем, как тот намок и исчез в волнах, и, сделав глубокий вдох, перевел взгляд на корабль Каны. Расстояние до него стало слишком большим даже для его зрения, и Тау уже не мог различить никого на борту, но он представил себе, как Кана по-прежнему стоит там и смотрит на него.
– Я не мог спасти твою жизнь иначе, – прошептал Тау. – Не смог ничего другого придумать, чтобы…
– Тау, – позвал его Темба, указывая на человека, который мчался по побережью прямо к ним.
– Что там? Еще ксиддины? – крикнул Тау приближающемуся Индлову.
– Нет, чемпион, – прокричал он в ответ. – Там ваш брат по оружию. Тот, кого зовут Хадит.
– Хадит? – Тау скорее выдохнул, чем переспросил.
Индлову пнул тело воительницы.
– Меньший… э-э… ваш брат по оружию примкнул к тем, кто сражался с этой дикаркой, когда она была разъярена. К тому времени, когда вы вступили с ней в бой, она уже убила нашего Ингоньяму и вонзила копье Хадиту в грудь.
Тау не мог вымолвить ни слова.
– Хадит мертв? – спросил Темба.
– Пока нет, – ответил Индлову, торопясь вернуться назад. – Идите за мной.
Глава четвертая
Хадит лежал на песке, и копье, торчавшее из его груди, подрагивало с каждым тяжелым вздохом.
– Ради Богини, вытащите его! – крикнул Тау людям, окружившим его друга.
– Нельзя, – ответил коренастый Индлову. Он стоял на коленях рядом с Хадитом, поддерживая его голову. – Он жив только потому, что эта мерзкая тварь оставила копье внутри. Даже если бы мы знали, как аккуратно его вытащить, а мы этого не знаем, он бы истек кровью и умер.
Глаза Хадита были широко раскрыты, но он явно ничего не видел. Сил хватало лишь на тяжелое хриплое дыхание.
– И что теперь? – спросил Тау, вновь вспомнив близнецов на папирусе и думая о том, как руки, сумевшие создать столь совершенный рисунок, могли сотворить такое с Хадитом. – Что нам делать?
Индлову взглянул на него.
– Мы как можно ровнее подержим копье внизу, у раны, а древко отрежем.
– Надеясь на что?
– Надеясь на то, что наконечник и часть древка, которые останутся в теле, окажутся неподвижными, и нам удастся отнести его в Цитадель-город.
– Вы уже делали это?
– Делал. Когда сражался в Проклятой. Повидал многих воинов, пронзенных копьями.
– И вам удалось их так спасти?
– Я был не последним, кто видел их живыми, – ответил Индлову.
Тау отвернулся, отчаянно желая, чтобы его взгляд упал хоть на кого-нибудь, с кем можно было бы сразиться.
– Чемпион? – позвал Индлову.
– Готовьте Хадита к походу, – сказал Тау. – Мы возвращаемся в город.
– Приказ ясен, – отозвался Вельможа, давая двум другим Индлову знак, чтобы помогли.
Двое Индлову опустились перед Хадитом на колени и прижали его к земле. Тау не хотелось на это смотреть. Он предпочел бы оказаться где угодно, лишь бы не видеть, как его друг страдает, но он никогда бы не бросил Хадита на произвол судьбы.
– Я помогу, – сказал он. – Темба!
– Чемпион? – откликнулся Темба.
– Помоги нам удержать Хадита.
– Вы уверены, что хотите делать сами, чемпион? – спросил Индлову, исполнявший обязанности жреца Саха. – Его нужно жестко зафиксировать, а мы… мы сильнее.