– Вы хотите сказать, что нам нужно послать приказ нашей армии в Цитадель-городе, – понял Тау. – Вы хотите сказать, что нам нужно встретиться на дороге в Пальм.
Королева перебирала поводья, не глядя на Тау.
– Если мы позволим Биси прийти первым, он решит нашу судьбу за нас.
– Если я позволю Кане уйти, он убьет еще больше людей, – сказал Тау, представляя, как сын вождя прожигает себе путь через горы, обращая феод за феодом в груды пепла – так же, как солдаты омехи расправились с Луапулой.
– Если мы продолжим их преследовать, то потеряем все.
Тау придержал лошадь.
– Я не могу просто так его отпустить.
– Тебе и не придется самому его отпускать, – ответила она. – Твоя королева тебе прикажет. Давай, Тау. Вернемся в Керем и сожжем наших мертвых.
Он стиснул челюсти так сильно, что заболели зубы.
– Я хотел крови, а не слез.
– Богиня это знает, и порой Она дает нам то, что нам нужно, вместо того, что мы хотим. – Она протянула к нему руку. – Скажем остальным, что решили?
Тау едва справлялся с гневом, который охватил его от необходимости отпустить Кану.
– Моя королева, поедете вперед?
Поняв, что ему нужно время, она повернула лошадь к лагерю.
– Ты скоро? – спросила она.
– Не думаю, что скоро, – ответил он и перенесся в темный мир.
Пока в Умлабе минуло всего пару промежутков, Тау несколько дней сражался с демонами. Сражался до тех пор, пока не стал терять рассудок под гнетом бесконечной бойни и страданий. Он дрался, пока его ярость не выгорела сама собою, освободив его душу от всего, чем он себя считал, оставив лишь видение мира, в котором место, где он родился, сменилось тем, где сформировалась его личность.
Вернувшись в Умлабу, Тау скорчился на земле, дрожа и потея, словно в лихорадке. Он видел демонов в каждой тени, горы окутывала мгла Исихо, из которой к нему, пытавшемуся сохранить рассудок, тянулись призрачные когти. Ему потребовалось больше промежутка, чтобы вновь почувствовать себя человеком, и это возвращение оказалось таким же болезненным, как после первых его вылазок в темный мир.
Слабый как ребенок, Тау попытался подойти к Ярости, но та, казалось, почувствовав в нем что-то чужое, отпрянула, не желая подпускать.
Тау заговорил с ней ласково, и как бы плохо ему ни было, сказал, что все в порядке, и попросил не беспокоиться, постарался утешить, чтобы она позволила ему оседлать себя.
Той же ночью, миновав остов бывшей Крепости Онаи, Тау направился к свету погребальных костров. Подъехав ближе, он различил силуэты собравшихся проводить мертвых в последний путь. В тени горного склона, освещенные пламенем, скорбящие напоминали Одаренных, чьи души мерцали под покровом.
Один из Индлову, знавших, как обращаться с лошадьми, принял Ярость, и Тау рассеянно зашагал к погребальному костру.
– Чемпион.
– Да, жрица, – кивнул Тау спешившей к нему Хафсе.
– Я рада, что вас нашла. – Ее лицо, и неловкость на нем от близости Тау, выдало ему, что это была ложь. – Не думала, что удастся найти вас в толпе. Ваша мать… она хотела бы принять участие в церемонии. Сейчас она там, с моей помощницей, и она спрашивает о вас…
– Конечно. Отведете меня к ней?
Хафса кивнула.
– Ее… раны, мы их промыли и обработали, но ей, как вы понимаете, очень больно. Я дала ей обезболивающее. Она будет уставшей, слабой, и когда все закончится, я буду вам признательна, если вы вернете ее обратно в лазарет. Я бы хотела продолжить ее лечение.
– Как вам будет угодно, – ответил Тау, испытав постыдное облегчение от того, что сможет вернуть мать жрице.
К нему подошла королева в сопровождении Ньи и служанок.
– Можно к тебе присоединиться? – спросила Циора, пытаясь заглянуть ему в глаза. – Мы могли бы встретиться с твоей матерью и лично выразить ей наши соболезнования.
Не имея разумного повода отказать королеве, Тау пробормотал слова благодарности, и они вместе направились к костру. Похороны проходили на большом поле, где жители Керема прежде проводили праздники. Здесь Тау когда-то танцевал с Зури после своего посвящения, но теперь это место, заполненное людьми и телами погибших, казалось другим.
Мертвые, завернутые в выбеленные щелоком полотнища, лежали на сотнях незажженных погребальных костров вокруг огромного сигнального костра, горевшего посреди поля. Ихагу, Ихаше и Индлову стояли по стойке «смирно», готовые зажечь малые костры торфяными факелами, которые держали в руках.
Тени колыхались от зыбкого света факелов и сигнальных огней. Казалось, души погибших движутся среди тел, цепляясь за остатки жизни и с нетерпением ожидая освобождения. Три силуэта вдали были похожи на ксиддинов – два воина и шаман между ними. Наверное, они погибли при налете, и их души тоже хотели освободиться, подумал Тау, смаргивая видение.
– Она там, – сказала Хафса, и он увидел.
Мать Тау, вымытая и одетая в синюю мантию, стояла лицом к огню. Изуродованные глазницы прикрывала повязка. Она стояла, обхватив себя руками, будто в такую ночь, стоя у огня, можно было замерзнуть.
– Мама, – позвал Тау, подходя к ней.
– Тау…
– Королева идет.
Не двинувшись с места, Имани Тафари повернула к нему голову, и даже несмотря на повязку, Тау поразился ее виду.
– Королева, Тау?
– Я… я ее чемпион.
– Да, я слышала, но не верила. – Имани повернулась обратно к огню. – Что ей могло от тебя понадобиться?
Тау почувствовал, как лицо и шею обдало жаром.
Он никогда не мог смотреть матери в глаза, и сейчас, когда попытался ответить, сразу запнулся. Королева, которая держалась поодаль, чтобы дать им немного побыть наедине, подошла и спасла его.
– Имани Тафари, мы королева Циора, и мы пришли выразить сочувствие вашей ужасной потере. Сердце обливается кровью за тебя и твоих родных.
Мать Тау повернулась к королеве и низко ей поклонилась.
– Моя королева, это честь для меня. Я и мой сын недостойны вашей доброты и заботы. Да благословит вас Богиня.
– Полно, Имани Тафари, – сказала королева, беря мать Тау за руки. – Мы пришли сюда ради тебя. Мы пришли ради тебя и твоего сына, нашего чемпиона.
– Значит, это правда? – спросила Имани. – Он ваш чемпион?
– Да.
– Очень надеюсь, что он служит вам достойно. Очень надеюсь, что он живет ради вас и готов умереть за вас, моя королева.
Брови Циоры на мгновение сдвинулись, но затем маска королевы вернулась на место, и ее лицо вновь стало непроницаемым.
– Чемпион Соларин – настоящий дар.
– Соларин? – сказала Имани. – Да, это фамилия его отца. Я думала, она умерла вместе с Ареном, но что может быть чудеснее, чем почтить этого храброго воина?
Королева склонила голову, но, поняв, что Имани этого не видит, погладила ее по руке.
– Богиня примет сегодня твоих родных, – сказала Циора. – Твой муж…
– Макена Тафари, ваша светлость.
– Она примет Макену и твою дочь Джелани.
– Они были для меня всем, – сказала Имани, и Тау заметил, что королева взглянула на него.
– Конечно, – сказала Циора. – Имани, можем мы называть тебя Имани?
– Да, ваша светлость.
– Имани, мы оставим тебя скорбеть наедине с твоим сыном, но знай, что ты всегда можешь к нам обратиться.
Имани поклонилась еще ниже.
– Моя королева. Мы недостойны.
Циора не то чтобы медлила, но Тау показалось, что какое-то время она не решалась уйти.
– Дай руку, мой мальчик, – попросила Имани.
Тау взял мать за руку, и она прижала его к себе.
– Где она? – спросила Имани шепотом.
– Королева идет начинать церемонию.
– Кто-нибудь меня сейчас слышит? – спросила она, сильнее сжав его руку.
Тау огляделся.
– Только я, если говоришь шепотом.
Она впилась ногтями в тыльную сторону его ладони.
– Что ты наделал, Тау? Что ты наделал?
Он попытался убрать руку, но хватка матери была слишком крепка.
– Он спрашивал о тебе, – сказала она. – Человек с прической как у жреца Саха. – От ее ногтей у него выступила кровь. – Он заставил меня запомнить то, что я должна передать тебе. Он заставил меня запомнить свое послание, когда перерезал ножом шею твоей сестре.
Тау снова попытался убрать руку, но был слаб перед ней, как ребенок.
– «За моего отца, Мирянин из Керема». Вот что он сказал мне, когда убивал ее. «Это за моего отца!».
– Мама…
– Что ты наделал, демоново отродье? Я дала тебе жизнь и видела, как ты рос. Я знаю, кто ты и что ты. Я знаю, какой ты породы, и ты никакой не чемпион.
Тау наконец вырвался из ее хватки, но мать, пошарив рукой в воздухе, ухватила его за тунику, вновь притянув к себе.
– Я слышала, ты силен, – прошептала она. – Даже сильнее своего отца, и сильнее любого Меньшего. Это правда? Правда, Тау?
– Мама, прошу…
– Ответь мне, мальчик. Это правда?
– Я умею драться, – прошептал Тау, чувствуя, как глаза наполняются слезами. – И я умею убивать, мама. О, еще как умею!
– Хорошо, – сказала она. – Хорошо, потому что я хочу, чтобы ты убивал. – Ее ладони пробежали вверх по его рукам, и она положила руки ему на плечи у основания шеи. – Я хочу, чтобы ты убил всех, кто в ответе. Ты слышишь?
Губы не слушались Тау.
– Ты меня слышишь, Тау… Соларин?
– Я слышу тебя, мама.
Она наклонилась ближе, и он почувствовал запах засохшей крови под ее повязками. Она была так близко, что их губы едва не соприкоснулись.
– Ты заключил сделку с Укуфой, нэ? Позволил развратить себя, чтобы стать большим, чем определено Богиней. Ну что же, Ненасытный назвал свою цену, а теперь я назову свою.
Тау попытался отстраниться, но ее ногти все равно вонзились ему в шею.
– Ты должен сжечь их за то, что они сделали с нами, – прохрипела она. – Пообещай мне. Пообещай, что заставишь тех, кто в ответе за Макену и Джелани… – Она сдавленно всхлипнула. – Обещай мне, что заставишь их страдать!
– Мама, я…
– Обещай, – она повысила голос. – Обещай! Обещай, Тау! Помоги мне ненавидеть тебя хоть чуть-чуть меньше и обещай!