И всё же, несмотря на очевидную завершённость встречи, он не спешил уходить. Остался сидеть, словно оттягивая неизбежный момент. Как будто что-то не было сказано. Или как будто он, впервые за долгие годы, позволял себе слабость — желание просто остаться рядом ещё хоть на несколько мгновений.
А потом все-таки встал и быстро наклонился к ней.
— Прошу, уезжай и забудь. Ты ничем не обязана ни сестре, ни матери… — его дыхание, с знакомым ментоловым запахом холодило шею, около уха. Он помолчал недолго, жадно вдохнув ее знакомые духи с запахом сирени, а потом быстро, не дав женщине ни секунды опомниться, коротко поцеловал в губы и быстро ушел прочь.
Альбина тихо заматерилась.
Но быстро совладала с эмоциями, достала телефон. Пальцы на секунду замерли над экраном, но тут же набрали нужный номер.
— Дима, — Ярославцев ответил почти сразу. — Запускай космонавта — переговоры пошли по пизде.
9
Квартира Эльвиры располагалась на окраине города — район, типичный для тысяч подобных ему: серые дома, выцветшие фасады, унылые пейзажи за окном, но при этом не запущенный, не угрожающе маргинальный. Здесь не витал запах безысходности, но и вдохновляющей атмосферы не наблюдалось. В этом месте жили — просто жили, стараясь выживать без лишнего пафоса, без роскоши, но и без угрозы на каждом углу.
Дом был обычной панельной десятиэтажкой, как будто сошедшей со стандартного архитектурного шаблона конца восьмидесятых. Лифт — тесный, медленный, с заевшей кнопкой и тусклой лампочкой, — лениво дополз до седьмого этажа, скрипнув дверями, словно выражая недовольство. Подъезд, разрисованный маркерами, фломастерами и кое-где приклеенными объявлениями, вызывал в Альбине не раздражение, а лишь равнодушие. Она бывала в местах и хуже — намного хуже, и виденный здесь хаос даже не удостоился её внутреннего комментария.
Подойдя к нужной двери, она не стала медлить. Позвонила в звонок — коротко, уверенно, как человек, который не собирается отступать.
Дверь приоткрылась с характерным скрипом — чуть, на ладонь. Из щели показалось усталое, потускневшее лицо Анны, с которой они не виделись несколько дней, с той встречи в отеле. Она тут же распахнула дверь шире, впуская Альбину внутрь. Женщина прошла, не сказав ни слова, её каблуки мягко простучали по линолеуму в прихожей, и она тут же отметила всё: запах — немного аптечный, немного старый, как от давнего одиночества; мутные стекла, сероватые обои, старая, но аккуратная мебель и легкий беспорядок, свойственный домам, где ребёнок — единственная радость и центр всего.
Анна, по-матерински беспокойная, нервно поправила платок, потом сразу убрала его, вытирая влажные ладони о подол своей поношенной юбки.
— Ты одна? — коротко спросила Альбина, оглядываясь.
— Настя в комнате… рисует, — шёпотом ответила Анна. — Я сказала ей, что ты придёшь, но она… немного испугалась.
Альбина кивнула, проходя дальше, вглубь квартиры. Всё было в ней тихо, сдержанно, потерянно, с налётом беззвучной бедности. Без ярко выраженной нищеты, но и без намёка на настоящее достоинство. Место, в котором каждый день — выживание.
— Садись, — предложила Анна, указывая на старенький диван, покрытый вязаным пледом. — Чаю хочешь?
— Нет, — отрезала Альбина, цепко рассматривая редкие фотографии на трюмо: мать, девочка, совсем еще крохотная, старое фото Анны. И ни одного ее, Альбины, и ни одного его, Артура. Тихо хмыкнула себе под нос, повернувшись к Анне. — Ярослав настроен решительно, и он девочку заберет. Будешь подпрыгивать — закроет тебя в психушке, а Эльвиру тихо придушит в больнице. И это, Анна, я не образно сейчас говорю.
Анна побледнела, пальцы на коленях сцепились в мертвую хватку, а глаза заскользили по полу, будто надеясь найти там спасение или хоть какую-то опору. Но пола было мало, слишком мало, чтобы спрятаться от такого взгляда и таких слов.
Альбина стояла у трюмо, не двигаясь, только пальцем провела по пыльной рамке одного из снимков. Вздохнула. В этой квартире было слишком много тишины, впитанной в стены, слишком много прошлого, от которого никак не избавиться, и слишком мало настоящего — живого, яркого, хоть как-то обещающего завтра. Всё, что здесь дышало, дышало усталостью.
— Он не имеет права, — выдохнула наконец Анна, но голос её звучал глухо, как у человека, который сам не верит в произнесённое. — Я… я опекун. Я…
— Ты ее бабка, но не опекун, — отрезала Альбина. — Ты даже документы не подала на временную опеку.
— Но я…. думала…
— Анна, не делай то, чего не умеешь — не думай.
Женщина вздрогнула от жестоких слов дочери и закрыла глаза. Альбина чертыхнулась под нос, считая до десяти.
— Собирай вещи девочки, — холодно сказала она. — Завтра я ее заберу….
Анна вскинула голову в ужасе.
— Ты отдашь ее…. Ее Ярославу?
— Анна, ты совсем ку-ку? — взорвалась таки Альбина, у которой один вид матери вызывал глухое раздражение. — Я забираю ее с собой, в Екатеринбург.
— Аля… — посерела Анна, — я не понимаю…
— Ну ещё бы…. — вздохнула Альбина. Она уже хотела развернуться к двери, но вдруг, боковым зрением, зацепила взглядом одну из полок. Там, пылясь среди никому не нужных безделушек, лежали крохотные серьги с зелёными камнями — серьги, которые, казалось, остались в какой-то прошлой жизни. Те самые, что много лет назад подарил ей Артур: её первая любовь, её первый мужчина, её первое предательство. Она, глупая и наивная, когда-то дала их на время младшей сестре — так, бездумно, из доброты и желания поделиться счастьем. Эльвира их не вернула. Как не вернула и Артура, которого увела так же буднично, как забрала и серьги.
Альбина едва заметно вздрогнула, но в следующую секунду снова вернулась в настоящий момент — с той внутренней концентрацией, которую оттачивала годами.
— Я виделась с Ярославом пять дней назад, — сквозь зубы пояснила она матери, — и он прав в одном: здесь у него шансов забрать девочку больше, он даже не спешит. Поэтому, пришлось устроить ему небольшой вояж в Киров, а я оформила по ускоренной процедуре временную опеку по праву родства. Скорее всего, он уже в курсе, и вернется из командировки в бешенстве. Хочешь, чтобы он нагрянул сюда?
Анна смотрела на дочь во все глаза.
— Анна, после того финта, который я провернула, чтобы отправить его из города и из региона, он больше сюсюкаться с тобой не будет: просто приедет и заберёт девчонку, ты и тявкнуть не успеешь. Мне уйти, или ты начнешь собирать вещи?
— Сейчас… мы быстро соберемся…. Я тоже….
— Нет, — отрезала Альбина, не моргнув. — У меня едва хватит сил, чтобы хоть как-то вытерпеть этого ребёнка, с которым я едва знакома и чьё существование в моей жизни уже переворачивает всё вверх дном. Тащить ещё и тебя я точно не собираюсь. Ты останешься здесь. До конца судов.
Анна пошатнулась, будто под её ногами внезапно исчезла опора. Слова дочери резали не грубо, а тонко, аккуратно, как делают опытные хирурги — точно по больному месту, чтобы не оставить ни иллюзий, ни лишних вопросов.
— Аля… Но… как же… Я же… Я ведь сама хотела… — голос её был сломан, и каждое слово звучало так, будто она выцарапывала его из горла с усилием.
Альбина прикрыла глаза и снова медленно сосчитала до десяти, стиснув челюсти, чтобы не дать волю раздражению, которое пульсировало в висках. Всё происходящее казалось ей абсурдным спектаклем, в котором актёры давно забыли текст, но всё ещё стараются изображать смысл.
— Никто тебе опекунство не отдаст, Анна, — словно глупому ребенку раздельно пояснила она матери, — при прочих равных условиях, а Ярослав подтвердит свое родство моментально, суд присудит девочку ему. Без вариантов. Он богаче, моложе, у него нет проблем со здоровьем, — Альбина усмехнулась одними губами, вспоминая информацию, которую ей прислали о Миите. — У него возникнут ровно те же права, что и у тебя: ты старая, нищая бабка девчонки, он — сильный и богатый дед, у которого сам губернатор на посылках. Чуешь разницу? — она звонко щелкнула пальцами.
Анна, до которой доходил весь ужас ситуации, молчала.
— Единственный способ, — чуть спокойнее продолжала Альбина, угрюмо глядя на свои ногти, — оставить девку с тобой — оформить опекунство на того, кто имеет равные шансы с Ярославом. И за каким-то хреном я это делаю сейчас.
Альбина чуть прикрыла глаза, вспоминая ссору с Димой по телефону. Его доводы, его слова, его просьбы звучали логично, но саму женщину от осознания того, что она помогает матери едва наизнанку не выворачивало. И все же впервые в жизни, она позволила другу себя уговорить. Почему?
Ответа на этот вопрос у нее не было.
Просто внутри сидел маленький червяк, который твердил ей, что так будет правильно.
И он не замолкал ни на минуту, ни на секунду, доводя ее до головной боли и ярости.
Проклятое чувство, которому она не давала хода семь долгих лет.
— Я увожу её не потому, что она мне нужна, — продолжила Альбина, и в голосе её прозвучала почти злая откровенность. — Честно? Она мне на хрен не сдалась. У меня нет иллюзий по поводу этой роли. Но на моей территории, на моих условиях, с моими контактами и знакомыми, с моим опытом и хваткой — судиться с Миитой мне будет проще. Там, в Екатеринбурге, шансы у нас с ним хотя бы равные.
Она выпрямилась, наконец посмотрела на мать, и в этом взгляде не было ни жалости, ни вины — только спокойная решимость и точный расчёт.
— Я — самая молодая из всех, кто может претендовать на опеку. У меня высокий и стабильный доход, большая квартира, никаких медицинских отклонений, и, что немаловажно, я — прямая родственница. В отличие от тебя, Анна, и от него — я не просто формально подхожу, я ещё и в выигрышной позиции. Потому что, как бы это ни звучало, я моложе вас обоих. А суды смотрят на возраст гораздо внимательнее, чем на слёзы. Ну и суды с опекой перекупить там ему будет гораздо сложнее, — пробурчала она напоследок. — Как только стану официальным опекуном, верну тебе твое сокровище, поставлю автоплатеж на счет, и надеюсь, забуду про вас обеих как про страшный сон. Поняла меня?