— Ты еще не понял? — Джил сплюнула половинки скорлупы, вытащила из кармана пучок какой-то травы и вложила в руку Репейника. — Нет здесь ничего ядовитого. Сам же сказал: наш остров.
Трава источала резкий, очень знакомый запах.
— Это что, вроде табака? — нахмурился Джон.
— Засушим — узнаем, — пожала плечами Джил. — Но, наверное, да.
Джон снял рыбу с огня и положил на пальмовые листья. Какое-то время они ели, отщипывая горячее волокнистое мясо, дуя на куски, облизывая пальцы. Рыба была что надо, вкусная и духовитая, разве только костей оказалось меньше обычного. Потом Джил сходила к ручью напиться.
— Душевно, — сказала она, вернувшись, и легла ничком на песок. — Дай цигарку.
Они закурили. Солнце наконец скрылось за горизонтом, и угли костра рдели в подступающих сумерках, как хорошо заряженные кристаллы. Море тихонько плескалось поодаль, будто само себя баюкало.
— Хонна говорил, что пришёл из другого мира, — нарушил тишину Джон. — Все остальные боги — тоже. Это их главное умение — ходить между мирами. Не считая всяких штук с энергией. А, и ещё парцелы. Они, оказывается, у всех есть. Были.
Джил перевернулась на живот.
— Значит, у тебя теперь весь комплект, — подытожила она. — Потому как это явно другой мир. Да такой, где всё под нас заточено. Рыбы навалом, ягоды всякие, вода. Даже курево растёт. Здорово у тебя вышло, конечно. Хотя я б не отказалась, если бы оно вышло пораньше. Минут этак на пять.
Репейника передёрнуло.
— Я думал, всё, — признался он. — Потому, наверное, и получилось.
— Я тоже, — сказала Джил.
— Знаю, — откликнулся он.
Джон смотрел в небо. Созвездия были совершенно незнакомыми.
— Только вот божественный облик принимать не умею, — заметил он. — Хорошо было бы превращаться, скажем, в птицу. Здоровую такую. Или в змея. Ещё больше.
— Ты себя в зеркало видел? — напомнила русалка. — Весь был из огня. Аж смотреть больно. Если это не божественный облик, то прямо и не знаю, чего ещё ждать.
Было темно и тепло, и песок на этот раз оказался по-настоящему мягким. Они расстелили на песке одежду. Джил вся светилась золотым светом. А потом, когда она поделилась с ним силами, засиял и сам Джон — ярко, по-своему.
Он проснулся под утро. Было ещё темно, только на востоке небо наливалось прозрачно-зелёным светом близкого восхода, и бледнела ущербная по нижнему краю луна. Угли костра почти прогорели, рядом спала Джил. Джон подбросил в костёр плавника, разворошил огонь. Укрыл русалку своим плащом. Спать больше не хотелось, в жилах кипела энергия. Руки, босые ноги, лицо — всё тело источало ровный белый свет, такой, что можно было идти в темноте, не боясь споткнуться. Он спустился к полосе прибоя, тронул ступнёй неторопливую волну. Было хорошо. Но Джон понимал, что ничего особенно хорошего не происходит.
Они очутились вдвоём на острове посреди океана. Крошечный кусок суши, видимо, был готов снабжать их всем необходимым, начиная водой и заканчивая куревом. Джон бы не удивился, если бы здесь обнаружилось какое-нибудь пригодное для жизни укрытие. Это был идеальный остров, о котором он втайне мечтал всю жизнь, считая мечту несбыточной. Наверное, в ту поганую минуту на крыше новообретённая сила Джона перенесла их сюда именно оттого, что за долгие годы мечтаний он успел навоображать себе остров во всех сказочных подробностях. Подумать только: пресная вода среди моря! Кому расскажешь — не поверят. И уж точно здесь их не найдёт Министерство с его детекторами: нет здесь ни Министерства, ни детекторов. Есть только он и Джил. Навсегда.
И что дальше?
Возможности Джона будут расти. Ещё несколько дней назад он боялся лишний раз притронуться к другому человеку, чтобы не заработать несколько часов мигрени, а сейчас умеет ходить между мирами. Что же делать с такой силой? Назад дороги нет, в Энландрии ждут охотники с сетями. А ещё, если верить Питтену Мэллори, найдутся фанатики, которые захотят посадить его на трон. Если Джон вернётся и заявит о себе, начнётся война. Сначала Энландрия, а потом и всё человечество разделится на два лагеря, правительства поднимут по тревоге военных, кровь польётся рекой, и больше всего крови окажется на руках Джона. Мир снова превратится в пепелище, а те, кто уцелеют, станут жить, как жили их предки тысячи лет до этого: в добровольном рабстве под божественным началом. И это ещё лучший исход, потому что в худшем случае Джон погибнет, и все жертвы окажутся напрасными.
"Пусть всё остаётся, как есть, — подумал он. — Пускай они будут бедными, убогими, обездоленными, лишёнными надежды. Но живыми". Стояла тишина, луна глядела с бледнеющего неба, ничто не мешало думать и вспоминать. И Джон вспоминал: "грязных жаворонков" на берегу реки, арестантов в Маршалтоне, ребёнка, подбирающего с земли гнилой капустный лист, заплаканную нинчунку в опиумной норе. Они все заслуживали лучшего, заслуживали еды, тепла, свободы. Счастья. А он мог принести им только войну.
Да, пусть всё остаётся, как есть.
Что же дальше? Всю жизнь сидеть на песочке, кушать рыбу и любиться с Джил? Всю жизнь… Он стиснул зубы, разжал и снова стиснул. Боги живут очень долго. Пять тысяч лет, даже больше, если их не убить. И они крайне медленно стареют. Хонна одряхлел, ослеп, но пережил две цивилизации, и — как знать — пережил бы третью, если бы не ловкий сыщик, отрезавший ему руку. А Джил? Её отец, Роб Корден, говорил, что прежняя русалка протянула не дольше обычного человека. Как быть с этим?.. Джон представил: солнечное утро на маленьком острове, в кустах поют птицы, журчит ручеёк. Из пещеры выходит Джон, одетый в лохмотья, но широкоплечий и поджарый от дикарской жизни. А следом ковыляет сгорбленная поседевшая старуха… Он помотал головой, отгоняя наваждение.
Вот тебе и божественный дар, с тоской подумал он. Хонна, сволочь, что же ты наделал? Теперь я, в точности как О'Беннет, обречён на одиночество. Гэлтах после сеанса у Морли видел повсюду одних подонков и не мог находиться рядом с ними от омерзения. И я, даже если вернусь в Энландрию — ну, когда-нибудь, лет через семьдесят, когда Джил… Проклятье, дерьмо, не думать об этом, не думать…
Да чего там — не думать. Это ведь неизбежно. Когда я похороню её, то, наверное, терять будет уже нечего. И я вернусь. К этим маленьким несчастным созданиям, проживающим свои короткие жизни в безнадёжной борьбе с голодом, страстями и старостью. Только не будет никого, кто бы избавил меня от проклятия, как О'Беннета, и я останусь тем, кем готов стать уже сейчас: самым одиноким существом в мире. И мне, наверное, плевать будет на кровь, на людские жизни и вообще на всё на свете. Вот как они, наверное, стали такими — Хальдер, Ведлет и прочая компания. Всему виной одиночество… Хотя какое там, на хрен, одиночество? Их ведь было много! Целый выводок богов, а они только и делали, что враждовали, и закончили тем, что перебили друг друга. Твою-то мать, мне бы сейчас встретить такого же, как я сам…
Он выпрямился, поражённый очень простой мыслью — такой простой, что удивительно было, как она не пришла в голову раньше. С минуту Джон глядел на луну, которая ещё виднелась над горизонтом, зеленоватую, с непривычным рисунком пятен, а затем бросился обратно к костру и принялся тормошить спящую русалку.
— Эй, — говорил он, — проснись. Джил, проснись, это важно. Да боги мёртвые, Джил!
— Ну? — она прокашлялась, села. — Уф… Не спится, что ли?
Джон встал рядом с ней на колени.
— Надо бы кое-куда наведаться, — сказал он. — Кое-что проверить.
Джил протёрла глаза и зевнула.
— А до утра не подождёт? — промямлила она.
— Лучше сейчас, — сказал Джон и протянул светящуюся ладонь. — Пока сила есть.
— Ну… ладно, — сказала она неуверенно. — В смысле… А куда идти-то?
Она тревожно привстала. Джон помог ей подняться.
— Идти вообще не придётся, — сказал он.
Парцелы, как всегда, появились из ниоткуда. Секунду назад их не было — и вот они кружат вокруг чёрным вихрем, заволакивая весь мир, словно стеной. Джил вздрогнула, прижалась к Джону, спрятала лицо у него на груди, как когда-то на разрушенном складе, когда телепорт уносил их из-под огня боевых жезлов. Джон закрыл глаза, сосчитал для верности до десяти, а, когда открыл, вокруг было темно. По-настоящему темно. Ни луны. Ни океана с серебряной дорожкой. Только далёкие ледяные звёзды на высоком угольном небе, мерцавшие, когда их, пролетая над головой, застили парцелы.
Джил подняла голову.
— Это что? — спросила она, озираясь. — Опять перенеслись? Куда?
Джон запоздало сообразил.
— Это Разрыв, — сказал он немного виновато. — Ты его никогда не видела ночью. Ночью — вот так.
Джил запахнула рубашку, обхватила себя руками.
— Холодно, — посетовала она.
— Это ненадолго, — сказал Джон. — Потерпи немного.
Он глянул под ноги: нет ли поблизости песчаного винограда. По счастью, они стояли на чистом месте, только далеко, в сотне ре, виднелся чёрный скукоженный куст. Джон отступил на пару шагов, в смятении потёр светящиеся ладони.
— Не знаю, как это делается, — сказал он. — Но, думаю, должен знать.
— Чего делается-то?
Джон глубоко вздохнул. Парцелы взметнулись над ним, как чёрное облако.
— Здесь меня обратил Хонна, — объяснил он. — Сделал что-то такое, что я стал богом. Не уверен, что получится, но я бы хотел… Словом, сделать то же самое.
Джил выдохнула. Струйка пара рассеялась в ледяном воздухе.
— С мной? — тихо спросила она.
Джон кивнул, не сводя с неё глаз.
— Думаешь, выйдет? — её голос терялся в пустыне, словно песок впитывал звуки, как воду.
Джон покачал головой.
— Не уверен. Но, если не выйдет, буду пытаться снова и снова. Иначе мы с тобой…
Он не закончил. Джил смотрела на него в темноте. Здесь, в Разрыве, её зрачки сияли, как у кошки — такого он раньше никогда не видел. Потом она кивнула:
— Давай.
Джон отступил на шаг. Парцелы роились в воздухе.
— Может быть опасно, — начал он, но Джил перебила: