Репейник тут же остановился, вынул из мокрой кобуры револьвер с мокрыми патронами и прицелился в русалку.
Джил не делала попыток приблизиться. Она стояла перед Джоном и смотрела ему в глаза. Пахло кувшинками.
Прошло секунд десять.
— Ну, — сказал Джон деловито, — я стреляю, что ли.
Джил открыла рот и сказала:
— Не стреляй.
У неё был обычный женский голос, только очень хриплый.
Джон сделал вид, что не удивлен.
— Поди ж ты, — сказал он. — А чего раньше молчала?
Джил повела головой, не отводя от Репейника взгляд.
— Мне с ними больше нельзя, — сказала она. — Можно с тобой?
Репейник перестал делать вид, что не удивлен, и спросил:
— Чего?
Джил понурилась и переступила с ноги на ногу.
— Нельзя мне с ними больше, — повторила она.
Джон почесал затылок левой рукой. В правой по-прежнему был револьвер.
— А ну, выкладывай всё, — велел он.
Джил кашлянула.
— Я в воду только, — сказала она. — А то я ж без ничего.
Джон кивнул. Джил спустилась к реке и улеглась на мелководье, выставив только голову.
— Иди поближе, — позвала она. — Не съем.
Джон спустился следом. Присев на кочку, он вытянул ноги, положил револьвер на колено и произнес:
— Рассказывай. Ты ему столько лет служила, должна много знать.
Джил сморгнула.
— Да что рассказывать-то, — буркнула она. — Был Хозяин. Пришел в реку из моря. Тогда, давно. Рыбу пугнул. Всю, чтоб ушла. Потом спать лёг, надолго.
— Спать? — нахмурился Джон.
— Он почти всё время спал, — объяснила Джил. — Старый уже был… И тогда тоже спал. Устал плыть. Потом, как проснулся, к берегу подошел. Там как раз рыбачил кто-то.
— Гриднер? — предположил Репейник. Джил покачала головой.
— Не знаю. Хозяин ему явился. Велел, чтоб девчонку в реку бросили. Тот пошел, сказал всем — мол, река сердитая, жертва нужна. Ну, потом… принёс девчонку.
— Гриднер, — кивнул Джон. — С тех пор и повелось, значит. Избранный род. Уход и кормление, — он сплюнул. Вот почему река стала злой, жадной до девичьей крови. Достаточно было одного наглого тарга, который не побоялся людей, и одного человечка, который с ним договорился. Как хорошо мы это умеем, подумал Джон с отвращением, так здорово умеем договариваться — с таргами, с гриднерами… с собственной совестью.
— Наверное, — сказала Джил. — Которые от того пошли, от первого. Гри… Гриднеры. Они к реке ходили, овец привязывали. Кормили…
— Так это не для вас были овцы, — догадался Репейник. — И скотину вы драли тоже не для себя. Ему носили.
Джил кивнула.
— Я только рыбу ем, — гордо сообщила она. — Вкусно.
— А людей? — ехидно спросил Джон. — Вкусно?
Джил сверкнула глазищами:
— То для него. Я ж сказала — рыбу ем. А он не ест. И сегодня для него… в деревню пошла. Хозяин голодный был. Только не нашла ничего. Искала, искала всё утро. Впустую. Скотина в поле. Детишек… — она замялась, — детишек не стала брать. Потом слышу — бахнуло. И Хозяин на берег выходит. Страшно было. Спряталась. Тебя потом нашла, увидела, как ты Хозяина убил.
Репейник кивнул.
— Я сначала думала, — продолжала Джил, — ты плохой. А ты не плохой.
Джон не нашелся, что сказать.
— Еще думала, что папу с мамой убить хотел, — говорила Джил. — Тогда, на берегу. Ночью. Потом поняла, что не хотел.
Джон оторопел.
— Так ты поэтому на меня бросилась? — спросил он неуверенно. — Решила, что я…
Джил потупилась. Джон представил: русалка наблюдает за его первой вылазкой. Вот чужой человек ночью приводит на берег родителей (зачем?) вот копает яму (зачем? для них?) вот усаживает их рядом с ямой на землю, а сам ложится и целится из страшной трубки (куда целится? в них?) Тут кто угодно обманулся бы.
— Ладно, — сказал он и прочистил горло. — Ладно. Слушай… А не хочешь теперь к старикам своим вернуться? Они тебя, знаешь, ждут… Или от реки уйти не можешь?
— Уйти могу, — вяло сказала русалка. — Хозяина ты убил, теперь свободная. Пока он жив был — уйти не могла, почуял бы. Проснулся бы и вернул. А теперь — всё.
— Пробовала, что ли, уйти? — спросил Репейник.
— Пробовала. Много раз.
— Ну, дела. Так что ж — раз теперь свободная, может, вернешься?
Джил покачала головой.
— Мне к людям хода нет. Там теперь все знают… что рыбу — не я. Убьют.
Репейник задумчиво кивнул. Да, Гриднеры мертвы, тарг мертв, бояться некого. Судя по резьбе на воротах и вышивке на полотенце, многие деревенские были в курсе, кто на самом деле управлял рекой. И впрямь ведь убьют.
— А я-то здесь при чем? — спросил он. — Ты же, вроде, умная. Должна понимать, кто я такой, и чем занимаюсь.
— Ты не плохой, — убежденно сказал Джил. — Хозяина убил, а папу и маму — нет. И этого, усатого нёс. Он ходить не мог, Хозяин ноги сломал. А ты нёс. И сейчас… Когда вышла к тебе, хотел стрелять. Но не стал.
Репейник повертел в руках револьвер с безнадежно промокшими патронами.
— Допустим, — сказал он. — А если бы все-таки выстрелил? Ты почему меня не… — он смешался, пытаясь подобрать слово, — …не обездвижила?
Вдруг Джил что-то сделала со своим лицом. Дрогнул подбородок, растянулась верхняя губа, обнажая щучьи зубы, в уголках глаз собрались морщинки. Репейник с изумлением понял, что Джил улыбается.
— Я только один раз могу, — сказала она. — Кого увижу, того один раз только. Потом… ну, больше не могу.
«Ах вон оно что, — подумал Репейник. — Вот почему она меня не парализовала, когда попалась в ловушку».
— Можно с тобой? — спросила Джил снова.
Джон молчал.
Зачем нужны принципы?
Чтобы выходить из затруднительных положений.
Вот оно, затруднительное положение, сыщик. Что станешь делать с девчонкой-ублюдком, которая просит о помощи? Везти её в Дуббинг? Но мир — сам по себе, ты — сам по себе. Только попробуй сделать кому-нибудь добро — тебе же выйдет боком. Что будет потом, когда Джил предстанет перед судебными экспертами? А ведь придется предстать, она убила несколько человек, и поди докажи, что её заставил охотиться тарг. Возможно, русалку ждет вовсе не реабилитация — это простаку Кордену будешь заливать про добрых врачей из метрополии — а приговор и рудники. На рудниках же с ублюдками разговор короткий. Выходит, лучше бы ей не соваться в Дуббинг, да и вообще в города. А если сунется, то придется жить в тайне. Значит, кому-то надо её опекать, помогать скрываться, попросту кормить. Или — выправлять поддельные документы, сочинять легенду. Кто этим займется? Сыщик, у которого даже друзей-то нет, одни сослуживцы? Нет, в город ей путь заказан. Останется здесь, уйдет в леса. Поселится в болоте, станет на лягушек охотиться…
Он заметил, что стискивает зубы, и перестал.
Как хорошо мы умеем договариваться — даже с собственными принципами.
— Ладно, — сказал Джон. — Что-нибудь придумаем. Пошли.
Джил подалась из воды. Сыщик напрягся. Русалка медленно протянула руку.
— Я… — начала она и замолчала, вспоминая слово, а потом закончила: — Спасибо.
На запястье Джона легла девичья ладонь. Репейник опустил глаза. У Джил были длинные пальцы с обломанными ногтями, и вблизи под кожей просвечивали синеватые жилки. Он ощущал, как рука Джил, вначале холодная, теплеет, греясь от его руки. Еще он ощущал, как бьется пульс русалки. А больше ничего не ощущал.
Ни чужих мыслей.
Ни чувств.
Ни боли.
«Быть того не может, — подумал Джон. — Ни один человек… Быть того не может».
— Сколько будет два и еще два? — спросил он быстро.
Джил широко раскрыла глаза.
— Четыре, — сказала она и прибавила с легкой обидой: — Ты не гляди, что я деревенская, я в школу ходила… — она помедлила, — до того, как…
Она замолчала и убрала руку. Солнце поднялось высоко и жарило вовсю, птицы в кустах шумно делили территорию, в реке неподалеку плескалась рыба, совершенно не смущаясь близким присутствием двух разумных существ.
Репейник встал, снял куртку и протянул её Джил.
— Вылазь, — сказал он. — Сейчас это накинешь, а в городе купим что-нибудь по размеру.
Конец первой истории
История вторая. Сомниум
— Стой, где стоишь. И руки покажи.
Джон медленно поднял ладони. Голос доносился из маленькой кабинки в углу. Здесь, в здании старой фабрики, было полно таких кабинок — крошечных закутков, выгороженных листовым железом, призванных защитить укрывшегося внутри рабочего от брызжущих химикатов, летящих искр или еще какой-нибудь производственной дряни. Кабинка была ветхой, как и всё вокруг. На уровне пояса в ржавых железных листах было проделано окошко размером с ладонь. Из окошка на Репейника глядел ствол ружья.
— Пушку на пол. На пол, живей! Дулом к себе!
Джон вытянул револьвер из кобуры и, присев, осторожно положил на грязный решетчатый пол. В отверстия решетки была видна рябая от ветра речная вода — далеко внизу. Заброшенная фабрика стояла на берегу Линни, один из корпусов вдавался в реку и нависал над водой, опираясь на покосившиеся замшелые сваи. Сюда-то и велено было придти Джону.
— Руки за голову и подходи. Только не быстро. Скажу, когда хватит. Пошел, сука-вошь!
Репейник сделал несколько шагов, не отрывая взгляда от ружья. Ноги хрустели по ржавчине, под далеким потолком ворковали голуби. Пахло гнилью, птичьим пометом, и наносил временами сквозняк какую-то слабую, но удивительно мерзкую вонь, будто где-то рядом лежала груда удобрений. Глупо было идти сюда, и вдвойне глупо — одному. Но другого выхода не оставалось. «Старый завод што в пригароде близ Тартейна. В шесть часов. Прихади без никого. ПС Я все про тебя Знаю». Записка ждала его под дверью.
— Стоять! Теперь поговорим.
Джон остановился.
— Руки можно опустить? — спросил он, не повышая голоса.
Из кабинки донесся смешок — высокий, сиплый.
— Можно. Можешь хоть в жопу себе засунуть. Но учти, вся эта решетка под тобой — сбросовый люк. Сюда раньше дерьмо всякое свозили со всего завода. Отходы, сука-вошь, производства. (Джон опустил руки). Раз в неделю внизу становилась баржа. Люк открывался, отходы — в баржу. Быстро и легко. Чтобы люк открыть, надо рычаг потянуть. А рычаг у меня здесь, в будке. До сих пор работает. Дерну — враз искупаешься, — голос в кабинке заржал.