Джон представил, как, должно быть, вольготно живется юноше, к которому домой в любой момент может нагрянуть дядя-канцлер.
— Ключ не одолжите? — попросил он. — Под расписку, если что.
— Да какие там расписки… — простонал Мэллори. Он долго, мучительно шарил в тугом брючном кармане, затем вынул бренчащую связку, отделил от неё медный ключ и вручил Джону. Мельком оглядев бородку (двусторонняя система вырезов, на пятикулачковую личину — управился бы отмычкой минуты за три, но так проще) Джон спрятал ключ и напомнил:
— Еще хорошо бы глянуть квартиру девушки, Ширлейл. Не знаете адреса?
Мэллори опять моргнул и наморщил нос.
— Ни малейшего понятия, где она живет. Найвел не рассказывал, а сам я собирался нанять сыщика, чтоб за ней последить, да так и не нанял. Хотя… вот он, сыщик, передо мной! — Мэллори вымученно, сипло засмеялся, но смех его перешел в стон. — Ох, времечко настало. Вы уж найдите их поскорей, Джонован, а?
Джон задумчиво кивнул:
— Постараюсь. А что насчет друзей Найвела? У молодого человека должен быть хотя бы один верный друг. Ваш племянник мог посвятить товарища в свои планы. Ведь рискованное предприятие он задумал, могла понадобиться помощь.
Мэллори замотал щеками.
— Нет-нет, такого друга я не знаю. Думаю, и нет его. Найвел всегда был нелюдим. Вечно с книжкой, что-то читал, опыты ставил… Да и сейчас у него вся жизнь — на работе. И друзья там же — если их так назвать. Ведь по двенадцать, по четырнадцать часов в лаборатории сидит! У него и женщин-то не было, пока эта вертихвостка не объявилась — там же, кстати, он её встретил, в лаборатории. Так что, Джонован, вам в любом случае дорога в Научтех. Это на третьем этаже, я провожу.
— Пойдёмте, — согласился Джон. — Хитчмен, говорите, шефа зовут?
— Финн Хитчмен, да-да, — покивал Мэллори. — Кстати, если Найвел о ком и говорил, как о друге, так это о нём. У них… доверительные отношения.
— Отлично, — сказал Джон. — Тогда не будем терять время.
— Я уже и так почти всё потерял, — жалобно откликнулся канцлер и моргнул два раза.
***
Оборонная научно-техническая лаборатория занимала весь третий этаж. Клерки в черных костюмах здесь не водились: сотрудники Наутчеха не обременяли себя деловой одеждой, предпочитая сюртукам обычные куртки с глубокими карманами. Впрочем, многие носили лабораторные халаты — когда-то белые, а теперь застиранные, обвисшие и приобретшие цвет кухонной тряпки. В куртках щеголяли бородатые дородные мужи — инженеры, ученые, начальники лабораторий; владельцами халатов были лаборанты и ассистенты, бесправные юные создания, только-только успевшие защитить шедевр в техническом училище. Взлохмаченные, худые, лаборанты сломя голову носились по коридорам и, завидев Мэллори, испуганно кланялись, бормоча «господин канцлер». Джону они тоже кланялись — на всякий случай. Все двери на этаже были нараспашку, из лабораторий несло едкими запахами, кто-то отчаянно ругался, кто-то хохотал. Стены покрывал сверкающий белый кафель — никакой зеленой краски, никакого уныния. И здесь были окна, чистые, прозрачные, огромные. Выглянув наружу, Джон увидел внизу маленький уютный сквер, со всех сторон окруженный высокими стенами Министерства. «Так вот оно что, — сообразил Джон. — Все-таки есть окна в здании, просто они во двор выходят».
В одной из светлых комнат устроили курилку — оттуда валил дым и доносились спорящие голоса, высокие и очень похожие на женские. Проходя мимо, Репейник заглянул в прокуренную каморку и обнаружил двух девушек, смоливших папиросы и о чем-то препиравшихся. Одна была пухленькая и темноволосая, другая — тощая, в рыжих кудряшках. Мельком взглянув на Джона, они продолжали спорить. Тощая говорила: «я тебе клянусь, триста двадцать, ну может триста тридцать, и пора тигель остужать», а пухленькая, надув губы, отвечала: «надо было расширительную камеру ставить». Джон удивляться не стал — вспомнил, что, по словам Мэллори, Найвел встретил свою Ширлейл именно в лаборатории. Время такое, философски рассудил он, женщины в науку идут.
Мэллори, скривившись, посмотрел в сторону курилки, засопел носом, но ничего не сказал, продолжал идти, загребая руками воздух. А с другой стороны, подумал Джон, когда оно было другим, это время? Уж точно не на моей памяти. Что-то там из истории было про парламент, и что равноправие полов от этого произошло… Да, точно, всё началось, когда Хальдер учредила парламент. То ли испугалась беспорядков в соседней Твердыне, то ли действительно решила маленько отойти от дел. Парламент, выборы, представители сословий, совещательный орган и все такое. Поди ж ты, помню еще. Ну, а потом появилась эта активистка, Белла Кинистер. «Если женщина достойна войти в храм Богини, то достойна войти и в парламент». Добилась-таки аудиенции у Хальдер, ненормальная тетка. Впрочем, говорят, Кинистер первая в Энландрии штаны прилюдно стала носить, после такого к Владычице на прием заявиться, должно быть, не так уж и страшно. Подумаешь, огненным смерчем тебя испепелят… А никакого огненного смерча — Владычица взяла да и согласилась на равноправие. По-женски, видно, поболтали с Беллой. И стали дамы ходить на выборы. В штанах, если приспичит. А что, удобно же. Потом — война, после войны мужиков осталось мало, женщинам волей-неволей пришлось и у станков работать, и машины чинить, и больных врачевать. Мало-помалу привыкли все. Теперь вот у нас в Гильдии госпожа Немит, двести фунтов боевого веса… а здесь — девчонки науку потихоньку осваивают. Правда, что-то пока не слышал я о великих ученых женского пола. Хотя об ученых мужского пола я тоже не много слышал, чего уж там.
Словно угадав его мысли, Мэллори пренебрежительно бросил через плечо:
— Девки. Так и тянет их сюда. Как медом намазано.
Джон кашлянул.
— К знаниям стремятся? — нейтрально предположил он.
Мэллори издал смешок, прозвучавший как свист:
— Замуж они стремятся. У здешних инженеров заработок будь здоров. Женихи нарасхват.
Джон хмыкнул:
— Чтобы в Министерство на работу попасть, нужно, по меньшей мере, училище закончить, и неплохое. А туда сызмальства поступать надо. Дальний у них прицел получается, замуж-то. С самого детства.
— У баб, — пропыхтел Мэллори, — вся жизнь на одно нацелена. Да они здесь выше старшего ассистента не поднимаются. Лет пять-шесть отработают… и рожать.
— И не возвращаются?
— Возвращаются, — нехотя признал Мэллори, — но не все. Оттого их и на работу берут неважно… Все, привел я вас. Уф. Ох.
Они стояли у входа в большой зал, уставленный широкими железными столами, на которых громоздились химические приборы, штативы, счетные машины и какие-то совсем уж непонятного назначения конструкции из стекла и меди. За ближайшим столом сидел лаборант, бледный длинноволосый парень в защитных очках-консервах. Руки его, облаченные в каучуковые перчатки, были погружены в шестеренки разобранного зубчатого механизма. Что-то звякало и тонко шипело. За спиной лаборанта стоял высокий мужчина лет сорока.
— Ну куда ты, куда ты лезешь, — говорил он брезгливо. — Ты смотри, куда лезешь, сейчас сломается.
Мэллори откашлялся — так мог бы кашлять паровоз.
— Господин Хитчмен, — сказал он.
Мужчина поднял голову. У него была мужественная челюсть, идеально прямой нос и могучий лоб. Волосы он зачесывал назад — стильно и демократично. Джону он сразу не понравился.
— Тут по поводу Найвела, — отдуваясь, сказал Мэллори. — Я, можно сказать, решился обратиться… Розыск…
— Джонован Репейник, — сказал Джон, понимая, что пора брать беседу на себя. — Островная Гильдия сыщиков.
Хитчмен сдержанно улыбнулся.
— Зачем же сразу в розыск? — спросил он. — Парень загулял, с кем не бывает.
— Дома нет его, — объяснил Мэллори. — И беспорядок… в квартире… И вообще…
Начальник лаборатории задумчиво щелкнул языком:
— Понимаю. Беспокоитесь. Ну что ж, родственные чувства… С другой стороны, может, и правильно, что обратились. Найвел — ценный сотрудник, нельзя терять из виду. И совершенно верно, что не в полицию. Очень хорошо.
На Джона он не смотрел. Мэллори с несчастным видом кивал в такт его словам. Лицо канцлера от долгой ходьбы приобрело свекольный оттенок, по тугим щекам катились бусины пота. «О боги, — подумал Джон, — да его, чего доброго, сейчас удар хватит». Мэллори с трудом расстегнул ворот сорочки и, вцепившись обеими руками в ближайший стол, грузно опустился на скамью, заскрипевшую под его весом.
— Вам дурно? — обеспокоился Хитчмен.
— Пустяки, — еле слышно пролепетал толстяк, — отдышусь только…
— Антуан! — властно сказал Хитчмен лаборанту. — Воды принеси господину канцлеру!
Длинноволосый, как был, в очках и перчатках, вылетел в коридор.
— Пустяки, пустяки, — повторил Мэллори. — Разговаривайте…
Он закрыл глаза и откинулся на спинку скамьи. Хитчмен сделал Джону знак рукой: мол, отойдем. Джон бросил взгляд на Мэллори — тот, вроде бы, помирать не собирался, щеки его медленно возвращались к обычному для толстяков младенческому цвету. Хитчмен отошел к окну, подождал, пока Джон приблизится, и отрывисто произнес:
— Слушаю.
Лицо его теперь выражало усталое нетерпение.
— Вы начальник Найвела Мэллори? — спросил Джон.
— Да, он сотрудник лаборатории. Сегодня не пришел на службу.
— Вчера с ним виделись? (Хитчмен кивнул). Ничего в его поведении необычного не было?
— Нет… пожалуй, нет. Впрочем, он отпросился уйти пораньше. Был в отличном настроении. Шутил, смеялся.
«Пораньше — значит, с вечера готовился, — подумал Джон. — Сбежать в этот Сомниум он решил не вдруг, планировал заранее. Но — шутил? Смеялся? Перед рискованным экспериментом?»
— Он не нервничал? Не было признаков, что его что-то гнетет? Может, за весельем хотел скрыть тревогу?
Хитчмен пожал плечами:
— Да не сказал бы.
Он сунул руки в карманы и принялся разглядывать носки штиблет. Штиблеты были новенькие, блестящие, без единой царапинки — словом, загляденье.