— Странно, — произнес он, зевая, — вот если всё это правда… Если живут среди нас такие ребята — долго живут, тысячу лет — неужели никто к ним не подбирался? Вон сколько про них написано — и в стихах, и в прозе, и так, и этак. По идее, куча народу должна была их искать. Валлитинар — больно уж соблазнительная приманка.
Джил глядела вниз, на улицу.
— Думаю, искали, — проронила она.
— И? — Джон потянулся.
— И находили.
Джон покивал. Ну да, ясное дело. Недаром Олмонд так легко обнаружил за собой слежку. Наловчились, небось, поганцы, за столько времени «хвосты» сбрасывать. Очевидно, что любой, кто открывал тайну валлитинара, спешил всеми способами найти па-лотрашти, а, найдя, требовал взять себя в долю — угрозами, шантажом, подкупом, боги знают, чем еще. С тем же успехом бедолага мог шантажировать ядовитую змею. Скорей всего, незадачливого авантюриста приносили в жертву Великому Моллюску, а тело выбрасывали на улицу, чтобы устрашить возможных сообщников. Или последователей. Вот откуда столько незакрытых дел о зверских убийствах. Полиция находит труп за трупом, охотится за воображаемыми маньяками, газетчики придумывают им прозвища — Джек-Вивисектор, Попрыгунчик Уилл, Клин-Башка — а на самом деле никаких маньяков нет. Есть идиоты, которые очень хотят стать счастливыми за чужой счет. И есть хладнокровные убийцы из племени Па, которые избавляются от идиотов с помощью боевых жезлов и скальпелей.
— А шлюх кто режет тогда? — спросила Джил. Она по-прежнему изучала улицу в бинокль.
Джон потряс головой.
— Я что… вслух? — удивился он.
— Ага. Бурчишь-бурчишь под нос, я послушать решила. Девок-то уличных в Дуббинге кто убивает?
Джон снова зевнул — во весь рот, аж до слез пробрало. В углу опять зашуршала мышь.
— Девок… — пробормотал он. — Да хрен его знает.
— И детишек, — напомнила Джил. — Детишек приютских — помнишь, в прошлом году пятерых нашли? В колодце, без голов. Скажешь, они тоже валлитинар искали?
— Ну ладно, — нехотя сказал Джон. — Признаю. Маньяки тоже бывают. Маньяки, растлители, детоубийцы — все бывают, кругом дерьмо, все люди — сволочи. Довольна?
Джил пожала плечами.
— Чего довольной-то быть. Вот кабы мы за тем маньяком сейчас следили, который на девок охотится…
Джон поморщился.
— Будет заказ — выследим. Да только его месяц назад поймали. Вроде.
— Шлюху на прошлой неделе опять зарезал кто-то, — откликнулась русалка.
— Опять ты за своё, — терпеливо сказал Репейник. — Не пойму, как ты работать можешь с такими взглядами на жизнь. Ну, иди и лови этого маньяка.
— И поймаю. Только денег поднакоплю. Жить ведь надо на что-то, пока ловить буду.
— Во, — назидательно поднял палец Джон. — Так вся жизнь и проходит. Обещаешь себе что-то, вот-вот займешься, только завтра-послезавтра, потому что сегодня денег нет, или голова болит, или в прачечную надо… Я просто, Джил, постарше тебя буду. Знаю, как оно бывает, когда кому-то добро хочешь сделать. И хорошо, что так бывает, потому что в лучшем случае ничего не выходит. А в худшем… От добра добра не ищут.
— Это ты так думаешь.
— Это нормально — так думать, — возразил Джон. — Пока человек хочет добра для себя — всё в порядке. Если он неплохой, человек этот, то личное добро для него примерно совпадает с общественным. Вот возьмём Хонну Фернакля. Он — меценат, делает себе рекламу, торгует собственной рожей на всяких выставках. Заодно продвигает науку, учёным помогает подняться. Такое добро — нормальное, правильное. А вот когда я… — он замолк, поняв, что свернул не туда, но было поздно.
— А вот когда ты одну девчонку решил спасти заколдованную, то пол-деревни полегло, — закончила Джил. — Всё ясно. Можешь дальше не говорить. Давай лучше на улицу погляди. Я тут… Сейчас вернусь.
Джон, покряхтывая, подполз ближе к окну и стал смотреть вниз, а Джил встала и, пригибаясь, ушла в темноту. Потом где-то вдалеке зажурчало. Джил была девушкой простой, без предрассудков, и, если ей случалось безвылазно сидеть несколько часов кряду на холодном чердаке, то… Кстати, и мне надо бы, спохватился Джон.
— Работаю я не для того, — бросила Джил, вернувшись и садясь на матрацы. — Не для добра.
— А для чего? — рассеянно спросил Джон. На улице никого не было, только одинокий фонарщик маячил вдалеке, гася ради экономии каждый второй фонарь.
— Я доказать хочу.
— Что доказать-то?
Джил засопела.
— Что человек, — сказала она наконец. Джон оторвался от созерцания улицы и удивленно глянул:
— Как?
Девушка сжала губы.
— Я ведь кем была? — тихонько спросила она. — Сначала — соплюха обычная, деревенская. Потом — монстрой стала, страшилой. Всех пугала, все от меня бегали. Потом ты пришел… Ну, да… Хорошо было.
Джон сглотнул.
— Хорошо, — продолжала русалка, — да только кто я тебе была? Как, знаешь, есть болезнь такая. У кого кислоты много в желудке — тем воду надо пить. Лечебную, соленую, с курортов. Каждый день, хочешь — не хочешь. Любишь — не любишь. Вот и я тебе вроде той воды лечебной… Думаю.
— Джил, — сказал Репейник, — да ты что?
Та повела рукой:
— Не знаю. Не обижайся. Может, у тебя всё по-другому. Но я именно такое чуяла. С моей стороны. Выходит, опять — не человек. Лекарство для тебя. Или игрушка.
— Я… — начал Джон, но Джил не слушала.
— А потом меня в Гильдию привел, — продолжала она. — И вот тут всё на место стало. Потому что польза от меня началась. Понимаешь? От меня, от того, что делала. Как у всех людей. Не от этого, — она показала, раскрыв рот, на растущие клыки, — не от этого, — ткнула пальцем вниз, между ног. — А от этого, — и постучала по голове.
Репейник прочистил горло.
— Знаешь, Джил, — сказал он, — ты дура.
Она нахмурилась. Джон встал и стукнулся головой о стропила.
— Но я тебя любил, как никого в жизни, — закончил он. — И, если бы не вся эта история с Гильдией, никогда бы не отпустил.
Он пошел, оступаясь, в темноту. Дойдя до дальней стенки, долго стоял, отливая. Потом — ещё стоял, глядя перед собой. Вот и поговорили. Спустя столько времени. Ну что, Джон Репейник, не повезло тебе с женщиной. Бывает. В следующий раз, может, повезёт больше. Поедешь в другую деревню. Найдешь другую русалку. Авось попадется не совсем дикая, будет слова понимать… Зато таких вот штук не выкинет. Я-то думал, она из-за придирок моих бесконечных ушла, а оно вон как, оказывается. Вроде воды лечебной. Игрушка… Он сжал зубы.
— Эй, — донеслось от окна.
Джон не ответил.
— Эй, — повторила Джил и немного погодя добавила: — Ну Джонни.
Он вздохнул и пошёл обратно. На полпути нога попала в какую-то яму, он потерял равновесие и понял, что падает. Взмахнул руками и неожиданно схватился за что-то мягкое, тёплое, очень надёжное. Его удержали. Джон выкарабкался на ровное место. Джил в темноте обняла, прижалась. Пахнуло кувшинками. Джон осторожно положил руки ей на талию.
— Прости, — сказала Джил.
— Ладно, — сказал он.
Они постояли ещё.
— Пойдём? — спросила она.
— Ну хорошо, — сказал Джон. — Пойдём.
Они пошли рядом, в обнимку, а, когда подошли к окошку, то опустились на груду матрацев и стали целоваться. Вокруг стояла тишина, только порой слышался мышиный шорох. Джил прижималась к Репейнику всё тесней и целовала всё жарче, а потом откуда-то с улицы, снизу, донёсся негромкий деревянный хлопок. Джил мгновенно отпрянула, приникла к окну, и Джон увидел жёлтый отсвет в её глазах.
— Вышел! — хрипло выдохнула она. Джон глянул на улицу. От подъезда скорым шагом уходил человек в длинном пальто и широкополой шляпе. Он сутулился, лица не было видно, и Репейник успел разозлиться на Джил, что прервалась из-за ерунды, а может, пожалела о случившемся и повод искала… Но человек обернулся, посмотрел вверх — линзы! бородка! — и Джон с раскаянием вспомнил, что зрение русалки гораздо лучше человеческого. Кайдоргоф повёл плечами, зябко сунул руки в карманы и свернул за угол.
— Уйдёт! — застонала Джил. Она вцепилась в раму окошка. Раздался треск ломаемого дерева, Джону в лицо брызнули чешуйки засохшей краски. Джил отбросила вырванную с корнем раму, схватилась за стропила и, качнувшись, проскользнула в ощетинившийся гвоздями оконный проем. «Стой!» — успел выкрикнуть Джон, но русалка пропала. Репейник высунулся наружу и увидел, как Джил, обняв водосточную трубу, скользит вниз. В нескольких ре от земли она спрыгнула, перекатилась и бросилась в погоню. В её движениях не было показной ловкости, как у цирковых акробатов — только гибкая звериная прыть. Добежав до угла, русалка обернулась и взмахнула рукой: скорей!
Джон опомнился. Не было и речи о том, чтобы лезть в окно — узко, да и не сможет он так. Вскочил, добежал, спотыкаясь и гремя, в темноте до двери. За спиной что-то падало, грохотало — видно, задел какую-то большую кучу хлама, и та развалилась. Прыгая через две ступеньки, Репейник слетел вниз по лестнице. Вывалился на улицу, понесся к перекрестку. Джил, увидев сыщика, нетерпеливо всплеснула руками, побежала за угол. Пришлось догонять. В лицо толкал ветер, брусчатый тротуар цеплял за ноги. Мимо проносились тёмные, потухшие витрины, тень от фонарей под ногами то удлинялась, то вновь укорачивалась. Джил, добежав до следующего перекрестка, свернула в тень, встала как вкопанная и сделала упреждающий знак рукой. Джон, из последних сил пытаясь не топать, подбежал и встал рядом, жадно дыша.
— Долго ты, — шепнула Джил. Она совсем не запыхалась.
— Ну… извини… — прохрипел Джон. — По стенам… лазать… не обучены…
— Ш-ш! Вот он…
Джон глянул вдоль улицы. Кайдоргоф шагал впереди, опережая сыщиков на полсотни ре — шагал всё так же ровно, не оборачиваясь, но Джон теперь знал, чего стоит показная беспечность па-лотрашти.
— «День-и-ночь» с собой? — спросила Джил еле слышно.
Джон сунул руку в боковой карман. Он точно помнил, что клал туда цветы марьянника, но вместо ожидаемой сухой, чуть колючей ветки пальцы встретили на самом дне какой-то мелкий мусор. Джон вытянул щепотку из кармана.