особенные. Я потому сюда и пришёл.
— Вот как, — сказал Джон. "Многие слышали, надо же. Приятно, холера меня возьми". Он взъерошил волосы. Ну что ж, придётся разочаровать клиента. Как бы подоходчивей…
— Духов нет, — опередила его Джил. — Не бывает. Тарги есть. Кунтарги. Всякие мутаморфы есть. Ублюдков — полно. Боги… были. А духов нет. И демонов. Это выдумки.
О'Беннет смотрел на неё со смесью жалости и раздражения. Джон кашлянул.
— В словах Джилены есть здравое зерно, — сообщил он с совсем уж бархатной мягкостью. — Не исключено, что вы, Трой, стали жертвой внушения. Бывают нечистые на руку шарлатаны, которые пользуются…
— Вода, — перебил О'Беннет, по-прежнему глядя на Джил. — Глубокая вода. И кровь.
Джон осекся и замолчал. Джил уставилась на О'Беннета.
— Горло перегрызть, — проговорил он. — Крови напиться. Тащить на берег. И на дно. Там, где он спит. Там, где он ждёт. Отдать, чтобы не мучал. Уйти, пока ест. Снова на берег. Навстречу — человек. Прыгнуть, задавить. Хрустят кости. Мясо нежное. Нельзя, не тебе. Ему. Всё ему…
Джил вскочила и выбежала из кабинета. Хлопнула дверь спальни, от поднявшегося порыва сквозняка со скрипом распахнулась форточка. Джон стиснул зубы. "Он не может знать, — пронеслась мысль. — Никто не знает. Невозможно".
— Теперь вы мне верите, — устало заключил О'Беннет.
Джон достал портсигар, нашарил самокрутку и воткнул в рот. Зажигалка никак не хотела работать, и только после того как Джон пристукнул ей по столу, выплеснула короткий, пожухлый лепесток пламени.
— Мы берём ваше дело, — сказал он. — Но при одном условии. Не надо больше ничего говорить о прошлом Джил. И о моём, пожалуй, тоже не стоит.
О'Беннет наклонил рыжеволосую голову.
— Договорились, — ответил он. — А вы не будете меня убеждать, что духов не бывает.
Джон пожал плечами.
— Это несущественно, — возразил он. — Вы же просите найти не духа, а прорицателя. Человека.
О'Беннет встал и протянул руку.
— Спасибо, — сказал он. Джон, зажав губами самокрутку, тоже встал и, заранее морщась от предстоящей боли, пожал его ладонь.
Вопреки ожиданиям, это было почти не больно. О'Беннет не испытывал сильных эмоций, когда думал про Джона. Но то, что он думал — что он знал — было невыносимо. Будто смотришься в кривое, грязное зеркало. Хмурый отец, заплаканное лицо матери, когда Джон сказал, что уходит из дома пытать счастье в Дуббинге. Взгляд Имонны, когда он, пьяный, бил тарелки на крошечной кухне, крича "Зачем вышла за ублюдка?" Руки того карманника, парня, которого он загнал на весенний лёд Линни: посиневшие, обломанные ногти, пальцы цепляются за края полыньи и скользят, скользят… Жалкая гримаса Джил, когда он в первый раз подпиливал ей клыки. Жалкая улыбка Питтена Мэллори, крики Найвела, которого Джон вытащил из счастливого Сомниума, и кровь Найвела вокруг. Мёртвые Гриднеры, отец и сын, и их кровь вокруг. Мёртвый доктор Иматега, и его кровь вокруг. Мёртвый Хонна Фернакль, и кровь вокруг. Мёртвый Прогма…
Джон разжал пальцы и отдёрнул руку. О'Беннет смотрел на него глубоко посаженными, болезненно-красными глазами.
— Да, — произнёс Джон хрипло. — Хреново быть вами, Трой.
***
"Пойло" было, пожалуй, самым грязным и неприметным баром Дуббинга. Когда-то в узкие окошки, сделанные на уровне тротуара, днём проникал с улицы какой-никакой свет, а ночью из окошек лился свет уже на улицу — правда, в гораздо меньших количествах. Но копоть на стёклах, ни разу не мытых за два десятка лет, сделала своё дело, и теперь в баре стоял вечный сумрак. На полу валялись сбившиеся в серые комья опилки; пара газовых рожков под низким потолком проигрывала — и никак не могла проиграть — битву с темнотой. Полки за стойкой висели необычно низко, чтобы Морли, бармен-инвалид, по совместительству хозяин "Пойла", мог легко дотянуться до бутылок. Морли шустро разъезжал в кресле-каталке вдоль стойки, исключительно ловко управлялся с кружками и стаканами, так что, если бы не скрип колёс, многие из посетителей и не заметили бы его изъяна. К тому же, у Морли имелся главный (после умения разбавлять пиво) для бармена талант: он умел слушать. Понурившиеся над кружкой страдальцы могли часами изливать ему свои беды, и Морли, не перебивая, внимал им, кивал и хмыкал в нужных местах, вставлял пару слов, когда без этого нельзя было обойтись, и сочувственно покачивал головой, если рассказ приобретал особенно драматический оборот. Неудивительно, что инвалид получал от клиентов хорошие чаевые, а народ валил в "Пойло" не столько чтобы выпить, сколько чтобы выговориться. Неудивительно было и то, что Морли знал очень много тайн и секретов: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Бармен прекрасно умел хранить тайны. Ведь секрет, который перестал таковым быть, уже никому не продашь.
Джон облокотился на дубовую стойку, предусмотрительно выбрав место, где по меньшей мере час ничего не проливали.
— Здорово, Морли, — сказал он.
— Покой, — прогудел бармен. — Тебе налить чего?
Джон огляделся. В тяжёлом хмельном воздухе медленно растекался табачный дым, и всё было видно, как сквозь тюлевую занавеску. Стоял гул, сотканный из бормотания, вздохов, бессвязного пения, звяканья стекла о стекло, косноязычных выкриков и прочего звукового мусора. У стойки больше никого не наблюдалось: только минут пять назад подошел, спотыкаясь, какой-то оборванец, подождал, пока ему нацедят очередную кружку, отчалил и теперь упорно пытался найти свой столик, блуждая по залу неверными зигзагами. Словом, было безопасно.
— Пить не буду, — сказал Джон. — Я по другому поводу.
Морли качнул лысой, как мяч, головой, продолжая бережно полировать стакан посеревшей от многократных стирок тряпкой.
— Шариков сейчас нет, — буркнул он под нос, не поднимая взгляда от стакана. — "Эхолов" вчера принесли и форин довоенный. Ещё есть три кристалла, но все дохлые. И пара амулетов от мигрени. Для тебя специально придержал.
Джон почесал за ухом.
— Не то, — сказал он негромко. — Человека ищу. Прорицатель. Гадания устраивает всякие. Говорит, что духов вызывает.
Бармен поднял стакан, поглядел сквозь него на чахлый свет газового рожка. Видимо, остался доволен результатом, потому что убрал стакан под стойку, извлёк оттуда рюмку и принялся протирать её прежними неторопливыми движениями.
— Я с такими не работаю, — обронил он. — Себе дороже.
— Что так?
Морли дёрнул бритым подбородком.
— Психи они все. Долбанутые. И с монетой всегда туго.
Джон потянулся к миске с орешками, стоявшей на стойке, взял орешек и покатал в ладони.
— Я тут аванс от клиента получил, — сообщил он задумчиво. — Денег девать некуда. Поделиться, что ли, с кем…
Морли подбросил рюмку в воздух и аккуратно поймал волосатой ручищей.
— Есть у меня приятель, — сказал он, кашлянув. — Сейчас на мели, банчит мелочью. Ну, знаешь, карты, руны, оракулы. В самый раз для всяких разных прорицателей. Хочешь — могу вас свести. Может, и толк выйдет.
Джон вынул из кармана стопку денег, отделил три бумажки и бросил на стол. Морли забрал деньги и снова занялся рюмкой. На взгляд Джона, та уже блистала, так что резало глаза, но, видно, нет предела совершенству.
— Поезжай в Жёлтый квартал, — пророкотал бармен. — Ивлинтон, шестнадцать. Там на первом этаже бордель, а под ним — курильня. Придёшь в бордель, скажешь мамаше, что хочешь покурить с Лю Ваном. Вот этот самый Лю Ван и есть мой приятель. Поболтай с ним, глядишь, что-то и удастся раскопать.
— Лю Ван? Жёлтокожий? Он по нашему-то говорит?
— Понять можно, — усмехнулся Морли.
— Сказать ему что-нибудь? Пароль или вроде того?
— Скажи, что от меня пришёл. И что ты — Джон Репейник.
— Он меня знает? — удивился Джон.
Морли поставил рюмку под стойку и взял следующую.
— Знать — не знает. Но слышал. Может, выпьешь на посошок?
Джон выпрямился и слез со стула.
— Ты же знаешь, дружище, я сюда не ради выпивки хожу, — сказал он. — Я ради атмосферы.
Он вышел, поймал кэб и поехал в Жёлтый квартал. Бывшие подданные Нинчу жили в Дуббинге тесной общиной близ Лаймонских доков. Их объединяло всё то, что отделяло от прочих горожан: язык, состоявший из лающих и мяукающих звуков, еда, состоявшая из того, что при жизни лаяло и мяукало (а также пищало, шипело и стрекотало), просторная одежда в ярких узорах, тугие косички на затылке и, конечно, любовь к странному чаю, который обладал таким запахом и вкусом, будто его заваривали из веника. Единственное, что с радостью переняли у нинчунцев белые жители Дуббинга — это привычка курить опий.
Курильни были открыты круглосуточно для всех, кто не жалел пару форинов за трубку. Как-то само собой вышло, что эти заведения совмещались в Жёлтом квартале с домами терпимости. Скорей всего, здесь был замешан простой расчёт: мамаши в борделе, обхаживая раздухарившегося клиента, в нужный момент намекали, что, кроме узкоглазых девочек, вина и сластей, в его распоряжении может оказаться куда более необычное удовольствие, которое станет достойным завершением славного вечера. Гость пробовал раз, пробовал два… И через месяц-другой ходил в бордель уже не за полюбившимися девчонками, а за полюбившейся трубкой. Что, разумеется, было выгодно для всех. Хозяин курильни наживал барыш, мамаша имела свой процент, девчонки наслаждались минутным отдыхом, а клиент получал опий. И вдобавок — неотвязную зависимость до конца своих дней. Зависимость, которая делала его счастливым на пару часов в сутки, но взамен превращала остальную жизнь в кошмар. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что у большинства нинчунцев, которые посещали "опиумные норы", — прачек, носильщиков, истопников — жизнь была кошмаром с самого рождения, так что, став курильщиками, они ничего не теряли.
Джон рассеянно глядел в окно кэба. Он подъезжал к докам: старые, обветшалые, но все же добротные дома Тэмброк-лэйн сменились безликими трёхэтажными доходными халупами, в которых жили семьи портовых служащих. Кэб обогнул сомнительного вида пивную, откуда несло жаренной на прогорклом жире рыбой, завернул за угол и, едва не задев крылом какого-то пьяницу в рваной матросской робе, поехал по извилистой улочке, ведущей к портовым задворкам. Мимо потянулись вереницы разномастных хибар, служивших кровом для докеров. Из-под колёс то и дело порскали крысы. Один раз дорогу перед самым носом лошади перебежал маленький, лет пяти мальчик, одетый лишь в грязную рубашку до колен. За плечом у него болтался мешок. Кэбмен выругался и взмахнул плетью, но ребёнок даже не обернулся. Джон проследил, как мальчик подбежал к двери одной из халуп и отдал мешок женщине с опухшим лицом. Женщина развернула холщовую ткань, извлекла наружу ободранный, потемневший кочан капусты и скрылась за дверью, на прощание успев подарить Джону взгляд, полный тоскливой ненависти. Мальчик толкнул дверь, постучал кулачком, но ему не открыли. Тогда он подобрал с земли отвалившийся от кочана мятый капустный лист и сунул его в рот. Джон задернул шторку и не открывал, пока кэб не остановился.