Насколько унылым и безрадостным был район, который они миновали, настолько же оживлённым и пёстрым был Жёлтый квартал. Здесь, конечно, тоже хватало нищеты и грязи. Но все толпились, шумели, деловито покрикивали друг на друга, бегали, топоча деревянными сандалиями. Уличные торговцы визгливо расхваливали товары, прямо на тротуарах стояли тележки с чем-то съедобным, горячим, источавшим острые запахи. В подворотне, собравшись тесным кружком, шестеро мужчин играли в какую-то невиданную игру, по очереди взмахивая над головой руками и азартно, наперебой вопя. Словом, жизнь здесь не просто кипела, а, казалось, готова была каждую секунду взорваться, как перегретый котёл. От всей этой суеты создавалось впечатление, что бедность в Желтом квартале — явление временное, вроде зимних холодов, и скоро обязательно пройдёт. Джон знал, что это не так.
Большинство нинчунцев были такими же нищими, как и белые докеры в соседнем районе. Просто здесь принимали жизнь такой, какая она есть, со всеми бедами и неудобствами, и старались урвать частичку радости в самых простых, повседневных вещах. Еду, приготовленную из того, что поймали в ближайшем подвале, можно щедро сдобрить приправами, и абсолютно неважно, чьё именно мясо скрывается под слоем жгучего перца и сладкого соуса. Для игры "птица, вода, камень" не нужны ни рулетка, ни крупье — только собственные пальцы. А выигрыш в этой древней игре приносит не меньше удовольствия, чем джекпот в богатом казино для знати. Фонарик из цветной бумаги почти ничего не стоит, зато какой нарядной становится хижина, собранная из ящиков для чая, если над входом повесить гирлянду из бумажных светящихся шаров! И, конечно, кто угодно согласится, что самое большое в жизни наслаждение можно получить совершенно бесплатно — чем нинчунцы обоих полов и пользовались ежедневно, судя по обилию детворы на улицах.
А ещё вечером можно накуриться опия.
Джон отпустил кэб и постоял перед выкрашенным в алый цвет домом с шафрановыми ставнями. Дом был окружен низенькой жестяной оградой. Над головой шелестели флажки, не то оставшиеся с праздника, не то повешенные просто для красоты. Мимо просеменил торговец с тележкой. Всё было спокойно. Джон толкнул калитку, подошел к дому и поднял было руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась на миг раньше, чем он успел осуществить намерение. За дверью обнаружилась девушка, одетая в жёлтый халат.
— Просим! Просим! — забормотала девушка. Она одновременно мелко кланялась, улыбалась, бормотала и пыталась заглянуть Джону в глаза. Всё вместе производило странный эффект, отталкивающий и вместе с тем влекущий. Джон отметил, что девчонка симпатичная (хоть и узкоглазая), что на скуле её виднеется припудренный фингал, а на затылке не заросла недавно выбритая полоса — знак принадлежности к публичному дому. "Новенькая", — понял он. Репейник шагнул через порог. Внутри царила золотисто-красная полутьма, но можно было разглядеть, что он очутился в довольно просторном фойе с кушетками вдоль стен. Кушетки были такими низкими, что ложиться на них означало, фактически, лечь на пол. Тем не менее, чайные столики, стоявшие рядом, каким-то образом умудрялись быть ещё ниже. На стенах висели, едва покачивались от неуловимого сквозняка, увенчанные кистями свитки с рисунками тушью, между ними на бронзовых подставках высились застывшие в танцующих позах статуэтки. Пара прикрученных газовых рожков с красными калильными сетками источали загадочный тусклый свет, который мало что мог осветить, зато много оставлял воображению. Девушка в жёлтом халате, опустив глаза, несмело потянулась к Джону, пытаясь снять с него плащ. Джон отпрянул и вложил ей в руку форин. Пальцев проститутки он не коснулся: ему сейчас не нужен был приступ мигрени. Ещё меньше были нужны её мысли.
— Позови хозяйку, — сказал он. Девушка склонилась почти до пола и так, не разгибаясь, убежала за ширму, стоявшую у дальней стены. За ширмой послышался сдавленный от ярости низкий женский голос. Раздался хлёсткий звук пощёчины, вскрик и тихий плач. Джону захотелось уйти, но тут, шурша юбками, из-за ширмы выплыла хозяйка: почтенного возраста тётка с лицом, покрытым белилами, и со сложной прической на гордо поднятой голове.
— Добло позаловать в мир ветла и цветов! — пропела она. — Мадам Вонг сцястлива вас пливетствовать в насем скломном заведении. Прошу ицвинить глупую дуру, она у нас новенькая и без понятия. Хотите, её наказут?
— Не стоит, — буркнул Джон, уворачиваясь от цепких объятий мадам Вонг. — Я насчет Лю Вана. Покурить хочу. Лю Ван у себя?
Улыбка так быстро исчезла с лица хозяйки, что едва не осыпались белила на щеках.
— Покурить так покурить, — бросила она. — Сейцяс позову.
Подметая шелками пол, она вышла за дверь. Из-за ширмы доносились всхлипывания — не громче мышиного писка. Джон переступил с ноги на ногу, украдкой вынул револьвер, на всякий случай проверил патроны и спрятал оружие обратно в кобуру. Мало ли что. Он вдруг явственно почуял слабый терпкий запах, в котором мешались травяная густота и неуловимый смрад гниения. Дверь отворилась, в проёме показалась мадам Вонг. Она поманила Джона, и тот, пройдя мимо затихшей ширмы, принялся спускаться по винтовой деревянной лестнице в подвал. Запах становился всё сильнее, в нём появлялись новые, сладковато-горькие нотки. Хозяйка дошла до конца лестницы, толкнула дверь и посторонилась, пропуская Джона. Тот пригнулся, чтобы не задеть низкую притолоку, и шагнул в подвал.
Здесь не было и следа той расслабленной роскоши, которая царила наверху. Дальние стены терялись в дымной темноте, отчего казалось, что подвал бесконечен. На полу были беспорядочно расставлены маленькие фонарики, крошечные языки пламени чадили, шелестели от сквозняка, перемигивались хилыми, болезненными всполохами света. В этом свете Джон разглядел лежанки, кое-как сколоченные из некрашеных досок, стены, покрытые язвами плесени, загаженные циновки под ногами, подносы с курительными наборами, поблескивавшими тускло и таинственно, словно магические довоенные раритеты. И ещё были люди. Они валялись на лежанках, сосали длинные трубки с чашечкой на конце, они вдыхали волшебные грёзы и выдыхали ядовитый дым, они размахивали руками, стонали, замирали, блестя белками из-под полусомкнутых век, пуская слюну на грудь, бормоча, засыпая. Джон вдохнул сладкий, мёртвый воздух и почувствовал, как головой овладевает одурь.
— Лю Ван! — крикнул он. В подвале заметалось короткое упругое эхо. — Меня зовут Джон Репейник. Я от Морли! Выйди, поговорить надо!
Спустя бесконечно долгую минуту на одной из лежанок кто-то зашевелился. Бледная тощая фигура поднялась, нашарила мосластыми ногами шлёпанцы и, кутаясь в лохмотья, выбралась на свет.
— Я Лю Ван, — сказала фигура, щуря на Джона воспалённые глаза. — Чего вы хотите?
Он говорил почти без акцента. В остальном — острые скулы, жёсткие чёрные волосы и жёлтая кожа — типичный нинчунец, хоть сейчас в энциклопедию. К верхней губе прилипли редкие, разделённые под носом усишки.
— Мы можем выйти куда-нибудь? — спросил Джон, борясь с головокружением. — Накурили тут.
Лю Ван пожал острыми плечами.
— Пойдёмте наверх, — предложил он.
Они совершили обратное восхождение по винтовой лестнице. Рассохшееся дерево скрипело и тряслось под ногами. Очутившись наверху, нинчунец повернул не направо, в зал со статуэтками, а налево, в узкий, пахнущий кошками коридор. За выкрашенной тускло-зелёной краской дверью обнаружилась маленькая комната, где ютился колченогий стол, заваленный конторскими книгами, и горел под потолком слабенький фонарь. Лю Ван вытащил из-под стола табурет, который был неустойчивым даже на вид, дунул на него, очищая от пыли, протёр рукавом драного халата и поставил перед Джоном. Джон, поколебавшись, сел. Табурет сейчас же накренился влево и вбок, отчего сыщику пришлось занять сложное положение, задействовавшее одновременно мышцы бёдер, спины, поясницы и шеи. Лю Ван примостился за столом на каком-то чурбане и почтительно наклонил голову.
— Недостойный готов выслушать высокого, — сообщил он.
Джон, рискованно балансируя на стуле, достал портсигар и закурил, надеясь, что табак прочистит голову, тяжёлую после подвального дыма. Но с первой же затяжки одурь усилилась, так что он поспешно затушил самокрутку о каблук.
— Я ищу мага, — сказал Джон как можно более трезво. — Предсказателя. У меня клиент. Он пошёл на сеанс к предсказателю, хотел знать будущее. Чтобы на скачках выигрывать, и вообще. А маг вызвал духа.
Лю Ван смотрел на Джона с выражением, которое в равной степени можно было расценить и как почтительное, и как издевательское. "Боги, — подумал Джон, — до чего же трудно понять этих желтокожих… Может, прочесть его? А как он отреагирует, если схватить за руку? Того и гляди, драться полезет…"
— Вызвал духа, — упорно продолжал он. — Дух оказался тем ещё говнюком. И проклял клиента. Маг ничем помочь не смог. А дух ушёл. Улетел. Наверное. И теперь мой клиент ищет этого мага. Чтобы, значит, задать пару вопросов…
Джону вдруг показалось, что он говорит не совсем ясно.
— Ты… Ты вообще знаешь, кто я? — спросил он глупо.
Лю Ван медленно склонил голову, почти коснувшись лбом стола.
— Вас многие знают, — проговорил он, — и многие ещё узнают.
Джон нахмурился. Проклятые опийные пары мешали думать. Что-то было неправильное в поведении этого нинчунца. Что-то в самом основании, в самом корне его манеры выражаться. Прочесть, что ли?! Вот ведь не повезло надышаться дряни. Когда ж меня отпустит…
— К делу, — произнёс он, откашлявшись. — Морли сказал, ты можешь знать этого пер… Пред-ска-зателя. Так, где у меня… Минуточку…
Карманов оказалось этак в пять раз больше, чем обычно. Джон мог поклясться, что искал деньги с четверть часа. Нашарив тугую пачку, с облегчением отслоил три купюры, бросил на стол.
— Вот, — просипел он. — Освежи память. Или типа того.
Лю Ван поклонился ещё ниже, чудом не расквасив о столешницу нос.
— Деньги не нужны, — шепнул он. — Расскажите, как выглядел маг.