Спокойно, подумал Джон. О'Беннет меньше всего похож на двойного агента. Просто несчастный, измученный человек, который не знает, как справиться с навалившейся бедой. Если бы он хотел свести меня с этим чокнутым прорицателем, то не стал бы говорить, что не видел мага в лицо. Дал бы более точную наводку. Впрочем, теперь наводка есть, и неплохая. Как там? "Орден соберётся старый порядок золотой век…" А, вот, точно: "тайная заря". Вероятно, это — название общества, куда меня так настойчиво приглашают с помощью ядовитого порошка и грифельной доски. Что ж, меньше всего стоит ждать, пока они сделают следующий шаг. Я найду этих мудаков сам и встречу их там, где они не ждут.
Джон выплюнул окурок и принялся вставать, кряхтя, ругаясь и держась за стенку. Надо ехать домой. Отмыться от проклятого песка, выпить, поспать. Эта самая "Тайная заря" подождёт до завтра, ничего они не сделают за сутки. Особенно если я не буду дурковать и лезть на рожон. Кошку подослали, надо же. А я-то хорош, вообразил невесть что, попёрся в ночь по докам шастать. Ничего, зато теперь узнал, как они называются, и примерно имею представление, что они задумали. И — да! — я по-прежнему не знаю имени того, кого ищу, но точно могу сказать, что таких высоченных громил в Дуббинге — раз, два и обчёлся. Вот уж примета так примета, не скроешь. В общем, дело продвинулось, можно и передохнуть. Тем более что я вроде как умер и воскрес, а после таких приключений, знаете ли, любой имеет право на передышку…
Джон выбрался из затхлой хижины на улицу. Дуббинг не переставал вонять даже ночью: отравляя небо гарью, стучали машины мануфактур; испускали миазмы четыре городских свалки и бесчисленное множество сточных канав; тихо смердели разгромленные в военное время склады на востоке города; едкой отравой дышала красильная фабрика. Но Репейник дышал и не мог надышаться, потому что эта вонь была стократ лучше мёртвого, стерильного воздуха, царившего в Разрыве. Чуть позже в голове немного прояснилось, и Джон заковылял по набережной — не разбирая дороги, чавкая по хлюпкой грязи. Когда впереди замаячили уличные фонари, и блеснул огонёк медленно ехавшего кэба, Джон из последних сил перешёл на прихрамывающий жалкий бег и надорванно завопил, размахивая руками. "Если не остановится, — подумал он с лихой решимостью, — пальну в воздух". Кэб, по счастью, замедлил ход, встал, и Джон с глубоким вздохом облегчения забрался в кабинку.
Но, едва он упал на подушку сиденья, тут же в голове заскреблась досадная мысль. Где, собственно, он намерен искать сведения об этой "Тайной заре"? У кого? В полицию идти смысла нет: констебли не делятся информацией с нашим братом сыщиком. В публичных библиотеках и архивах надо рыться целую вечность, и самого главного там всё равно нет — ни имен, ни портретов, ни явок… Кэбмен спросил адрес, Джон, думая о своём, машинально отозвался, и повозка тронулась в путь. Чем дальше становился Шерстяной док, и чем ближе — дом, тем паршивей делалось на душе у Джона. Выхода не было: нужные материалы имелись в распоряжении только у одного человека. Старого знакомого. Такого старого и такого знакомого, что уже нельзя было с точностью сказать, другом он приходился Репейнику или врагом. Скорей, и тем, и другим. Джон, шевеля губами, смотрел на серо-чёрные городские силуэты, покачивался в такт перестуку копыт. В конце концов он постучал в стенку и назвал другой адрес.
— Парламентский проспект, девяносто четыре? — угрюмо переспросил кэбмен. — А потом куда? Ежели кататься вздумали всю ночь, то деньги вперёд.
— Поезжай, — буркнул Джон.
Ехать было недалеко, и вскоре лошадь, послушная окрику возницы, встала у знакомого Джону трёхэтажного дома с мраморными колоннами. "Недрёманное око" под крышей надменно и тупо глядело в одному ему известную даль. Стёкла матово чернели, и только два угловых окна на верхнем этаже светились бледным огнём. Бен Донахью, как всегда, засиделся на работе.
— Выходите? — спросил кэбмен.
— Выхожу, приятель, — хрипло сказал Джон и откашлялся. — Сколько там с меня…
Кэбмен взял плату, стегнул лошадь и уехал. Репейник поднялся по ступеням и постучал. Дверь приотворилась.
— Чего надо? — спросили изнутри. Джон разглядел юную, чуть опухшую физиономию с россыпью прыщей над переносицей. Дежурный вентор.
— Сходи к мастеру Донахью, — велел он. — Скажи: пришёл Джонован Репейник.
— Какой еще Репейник? — поморщился вентор. — Ты знаешь, который час?
— Понятия не имею, — признался Джон.
Вентор оглядел его с головы до пят. Судя по выражению лица, от мальчишки не укрылась ни перепачканная в песке физиономия Джона, ни изгвазданный в грязи плащ, ни содранные костяшки на кулаках.
— Шёл бы ты, дядя, — посоветовал вентор и взялся за ручку двери со своей стороны. Джон вздохнул и достал из кармана заготовленный форин. Платить за вход в Гильдию — это было что-то новое. Но всё когда-то происходит впервые. Вентор сощурился, протянул руку и взял монету так осторожно, словно она могла быть раскалённой.
— Ну ладно, — пробормотал он, — Пойду скажу.
Дверь закрылась. Джон примостился на ступеньке и закурил: в портсигаре оставалось всего две самокрутки. Он чувствовал себя на удивление неплохо. Не сравнить с обоими прошлыми случаями, когда удавалось выкарабкаться из Разрыва. То есть, да, у него болело всё, что могло болеть, в горле словно бы прошлись наждаком, голову не покидал сверлящий звон, а желудок то и дело выделывал кульбиты, но в целом было сносно. "Привыкаю, что ли? — вяло подумал он. — Так себе привычка… А ведь Джил, пожалуй, волнуется". Камень холодил задницу даже сквозь толстую ткань плаща. Джон до сих пор помнил каждую выбоину, каждую трещину на этих ступенях. Не сказать, чтобы скучал по ним — но помнил.
Дверь за его спиной отворили энергичным рывком. Джон обернулся. На пороге, жуя мундштук погасшей трубки, стоял Индюк Донахью. Он был ещё ниже и толще, чем помнил Джон. На лысине серебрился отсвет от уличного фонаря. Из-за спины Индюка несмело выглядывал подкупленный вентор.
— Покой вам, мастер, — сказал Джон и затушил самокрутку о ступень.
— Куда уж покойнее-то, — отозвался Донахью. — Заходи, раз пришёл.
Джон поднялся и шагнул в открытую дверь. Под потолком холла разгорался тусклый газовый свет, со стен глядели какие-то незнакомые портреты, которые повесили, верно, уже после ухода Репейника. Лестницу всё так же устилал ковёр, но не малиновый, который помнил Джон, а новый, тёмно-синий с модными огуречными узорами. Пахло застарелым табачным дымом и краской. На третьем этаже почему-то убрали кадушки с фикусами, а люстры заменили на новенькие рожки с калильными сетками. Сейчас светились только два рожка, над лестницей и над входом в кабинет Индюка. Донахью, прихрамывая, подошёл к двери, открыл, впустил первым Джона. В кабинете всё было по-старому: яматский доспех с мечами, пожелтевшие свитки на стенах (Джон тут же вспомнил другие свитки, которые видел в борделе), и конечно, расписанная миниатюрами ширма у окна. Донахью тяжко погрузился в кресло, кивнул Джону на стул напротив. Репейник сел.
— Я так понимаю, ты по делу, — произнес Донахью. На столе перед ним горела простая лампа с закопчённым стеклом. Рядом с лампой двумя неряшливыми стопками лежали бумаги.
— По делу, — кивнул Джон. — Нужно досье на тайное общество. Занимаются магией, хотят восстановить некую былую силу. Называют себя, — он помедлил, — "Тайная заря". Возможно, раньше носили другое имя.
Донахью разжёг трубку, выпустил колечко дыма.
— То есть ты вот так вот пропадаешь на полтора года, — не спеша произнёс он, — ни слуху от тебя, ни духу, ни весточки. Потом вдруг заявляешься ночью, и я тебе как ни в чем не бывало должен выдать секретное досье.
— У вас передо мной должок, Бен, — напомнил Джон. — Впрочем, если надо, могу заплатить. С тех пор как я ушёл из Гильдии, с деньгами полный порядок.
Донахью, грызя мундштук, откинулся в кресле. Побарабанил по столу толстыми, будто сардельки, пальцами.
— Как там Джил? — спросил он.
Джон вздохнул.
— Зубрит книжки. Хочет стать законником.
Донахью перестал барабанить, выпучил глаза:
— Джил?!
— Да, — сказал Джон, улыбаясь краем рта. — Она самая.
Донахью покрутил головой.
— Ну, молодец девка… Не женился на ней ещё?
Джон пожал плечами:
— Не до этого всё время. Крутимся, берём дела. Сами знаете, как оно затягивает. Минуты свободной нет.
Индюк покивал, глядя отсутствующим взглядом в чёрное окно.
— Ребята по тебе скучали, — сказал он. — Первое время заходили, спрашивали, что-как.
— Скучали, значит, — проговорил Джон, чувствуя, как против желания поднимается на лоб бровь. — Все, значит, скучали? Даже тот, кто сдал?
Донахью внимательно посмотрел на Джона. Взгляд был долгий и пристальный, словно глаза должны были сказать всё, что нельзя было сказать языком. Джон, в точности как полтора года назад, испытал мгновенное желание вскочить, перегнуться через стол и схватить бывшего шефа за руку, чтобы узнать его мысли. И, в точности как тогда, это желание пересилил.
— Нет, — сказал Донахью. — Не он.
Пламя затрепетало в лампе, вылизало стекло коптящим лохматым языком. С улицы донёсся цокот копыт, затих в отдалении. Индюк тяжело, враскачку поднялся из кресла.
— Пойдём в архив, — сказал он. — Поищем малость. Было что-то такое про тайные общества… На хрена тебе эти маголожцы сдались? Их же всех переловили да пересажали. Они шифроваться-то не умели толком, как дети малые.
— Надо, — сказал Джон, поднимаясь. Его вдруг повело: лампа поехала в сторону, свитки на стенах завертелись, как карусель, ширма с крошечными человечками оказалась в опасной близости. Донахью, несмотря на полноту, резво подскочил, удержал за плечо.
грязный весь еле стоит в чём душа держится сразу видно по следу идёт как всегда ищейка верхним чутьём талант себя забудет дело раскроет сам был такой мало осталось настоящих жизнь поганая всех друзей потерял этого потерял мальчишку зато жив пусть живёт простит когда-нибудь все простят сам себе не прощу а они простят зачем всё это для чего