Хотелось есть.
Джил вынырнула у самого берега, держа за жабры бьющуюся рыбину длиной с руку. Швырнула добычу Джону, отбросила с лица слипшиеся от воды волосы. Джон подхватил рыбу и пристукнул ее по голове рукоятью ножа. После чего замер, рассматривая.
Джил подошла, легко ступая по песку.
– Видал? – спросила она. – Я еще в воде заметила.
Джон перехватил скользкую тушку, повернул. Тихо ругнулся.
У рыбы было пять глаз. Два на обычных местах, сбоку черепа; два спереди морды, у ноздрей; и один на темени, круглый, с мутным зрачком. Плавники заканчивались занозистыми когтями, а на хвосте, начиная от середины, росли редкие жесткие волосы.
– Мутаморф, – неуверенно сказал Джон.
– Не, – возразила русалка. – Они тут все такие. Даже мальки.
Джон выпотрошил невиданное существо ножом – внутренности выглядели нормально. Понюхал тушку, вдохнув легкий аромат жира и арбуза, обычный для очень свежей рыбы.
– Жрать можно, – решил он. – Сейчас на прутик, и зажарим.
– А я уже одну слопала, поменьше, – призналась Джил. – Не удержалась.
Джон посмотрел на нее.
– Ну чего, – смущенно сказала она. – Я ж тебе тоже принесла.
– Оделась бы, что ли, – сказал Джон.
– Обсохну только.
Пока рыба пеклась на костре, Джон, чтобы не глотать почем зря слюну от запаха, отошел вглубь берега. Солнце все не заходило, висело над морской кромкой, раззолачивая водную рябь. Неподалеку в зарослях слышался звон воды, и Джон, отводя ветки кустарников, пошел на звук.
Вскоре обнаружился ручей, мелкий, с дрожащей прозрачной водой. Увидев его, Репейник понял, что страшно хочет пить, и, поколебавшись, зачерпнул пригоршню. Вода оказалась сладкой и холодной. Напившись, он сорвал с низенькой пальмы пару больших, с чаячье крыло размером, листьев – будут вместо тарелок. Остановился у мохнатого сине-зеленого куста, пестревшего алыми ягодами. Отломил ветку, понюхал. Ветка была усыпана толстыми иголками, и, когда Джон надавил, из иголок брызнул густой темный сок, пахнувший хвоей. Ягоды же при ближайшем рассмотрении оказались никакими не ягодами, а орехами в ярко-красной скорлупе. Внутри скорлупы была желейная мякоть.
Прихватив листья и ветку, Джон вернулся к костру.
Джил лежала у огня, лениво поворачивая на кольях прутик с насаженной рыбой. Она успела натянуть штаны и набросить на плечи рубашку.
– Там вода, – сказал он. – Ручей бежит. Пить хочешь?
– Потом схожу, – махнула она рукой. – Рыба готова почти.
Джон протянул ей ветку. Русалка внимательно рассмотрела листья. Недолго думая, сунула в рот орех, раскусила.
– М-м! Вкушно, – шепеляво произнесла она.
– Совсем сдурела, – мягко сказал Джон, садясь рядом. – Вдруг ядовитые.
– Ты еще не понял? – Джил сплюнула половинки скорлупы, вытащила из кармана пучок какой-то травы и вложила в руку Репейника. – Нет здесь ничего ядовитого. Сам же сказал: наш остров.
Трава источала резкий, очень знакомый запах.
– Это что, вроде табака? – нахмурился Джон.
– Засушим – узнаем, – пожала плечами Джил. – Но, наверное, да.
Джон снял рыбу с огня и положил на пальмовые листья. Какое-то время они ели, отщипывая горячее волокнистое мясо, дуя на куски, облизывая пальцы. Рыба была что надо, вкусная и духовитая, разве только костей оказалось меньше обычного. Потом Джил сходила к ручью напиться.
– Душевно, – сказала она, вернувшись, и легла ничком на песок. – Дай цигарку.
Они закурили. Солнце наконец скрылось за горизонтом, и угли костра рдели в подступающих сумерках, как хорошо заряженные кристаллы. Море тихонько плескалось поодаль, будто само себя баюкало.
– Хонна говорил, что пришел из другого мира, – нарушил тишину Джон. – Все остальные боги – тоже. Это их главное умение – ходить между мирами. Не считая всяких штук с энергией. А, и еще парцелы. Они, оказывается, у всех есть. Были.
Джил перевернулась на живот.
– Значит, у тебя теперь весь комплект, – подытожила она. – Потому как это явно другой мир. Да такой, где все под нас заточено. Рыбы навалом, ягоды всякие, вода. Даже курево растет. Здорово у тебя вышло, конечно. Хотя я б не отказалась, если бы оно вышло пораньше. Минут этак на пять.
Репейника передернуло.
– Я думал, все, – признался он. – Потому, наверное, и получилось.
– Я тоже, – сказала Джил.
– Знаю…
Джон смотрел в небо. Созвездия были совершенно незнакомыми.
– Только вот божественный облик принимать не умею, – заметил он. – Хорошо было бы превращаться, скажем, в птицу. Здоровую такую. Или в змея. Еще больше.
– Ты себя в зеркало видел? – напомнила русалка. – Весь был из огня. Аж смотреть больно. Если это не божественный облик, то прямо и не знаю, чего еще ждать.
Было темно и тепло, и песок на этот раз оказался по-настоящему мягким. Они расстелили на песке одежду. Джил вся светилась золотым светом. А потом, когда она поделилась с ним силами, засиял и сам Джон – ярко, по-своему.
Они уснули – крепко, сладко, прямо под открытым небом.
И спали без сновидений.
Долгую, долгую ночь.
Репейник проснулся первым. Было еще темно, только на востоке наливался прозрачно-зеленым светом близкий восход да бледнела ущербная по нижнему краю луна. Угли костра почти прогорели, рядом спала Джил. Джон подбросил в костер плавника, разворошил огонь. Укрыл русалку своим плащом.
Спать больше не хотелось, в жилах кипела энергия. Руки, босые ноги, лицо – все тело источало ровный белый свет, который позволял идти в темноте, не боясь споткнуться. Джон спустился к полосе прибоя, тронул ступней неторопливую волну.
Было по-прежнему хорошо.
Но в глубине души понемногу росло томительное беспокойство.
Они очутились вдвоем на острове посреди океана. Крошечный кусок суши, видимо, был готов снабжать их всем необходимым, начиная от воды и заканчивая куревом. Джон не удивился бы, если бы здесь обнаружилось какое-нибудь пригодное для жизни укрытие. Это было идеальное место, о котором он втайне мечтал всю жизнь, считая мечту несбыточной. Наверное, в ту поганую минуту на крыше новообретенная сила Джона перенесла их сюда именно оттого, что за долгие годы мечтаний он успел навоображать себе остров во всех сказочных подробностях. Подумать только: пресная вода среди моря! Кому расскажешь – не поверят.
И уж точно здесь их не найдет Министерство с его детекторами: нет здесь ни Министерства, ни детекторов.
Есть только он и Джил. Навсегда.
И что дальше?
Возможности Джона будут расти. Еще несколько дней назад он боялся лишний раз притронуться к другому человеку, чтобы не заработать несколько часов мигрени, а сейчас умеет ходить между мирами. Что же делать с такой силой? Назад дороги нет, в Энландрии ждут охотники с сетями. А еще, если верить Питтену Мэллори, найдутся фанатики, которые захотят посадить его на трон.
Если Джон вернется и заявит о себе, начнется война. Сначала Энландрия, а потом и все человечество разделится на два лагеря, правительства поднимут по тревоге военных, кровь польется рекой, и больше всего крови окажется на руках Джона. Мир снова превратится в пепелище, а те, кто уцелеют, станут жить, как жили их предки тысячи лет до этого: в добровольном рабстве под божественным началом.
И это еще лучший исход, потому что в худшем случае Джон погибнет, и все жертвы окажутся напрасными.
«Пусть все остается как есть», – подумал он. Стояла тишина, луна глядела с бледнеющего неба, ничто не мешало размышлять и вспоминать. И Джон вспоминал: «грязных жаворонков» на берегу реки, арестантов в Маршалтоне, ребенка, подбирающего с земли гнилой капустный лист, заплаканную нинчунку в опиумной норе. Они все заслуживали лучшего, заслуживали еды, тепла, свободы. Счастья. А он мог принести им только войну.
Да, пусть уж все остается как есть.
Что же дальше? Всю жизнь сидеть на песочке, кушать рыбу и любиться с Джил?
Всю жизнь…
Он стиснул зубы, разжал и снова стиснул. Боги живут очень долго. Пять тысяч лет, даже больше, если их не убить. И они крайне медленно стареют. Хонна одряхлел, ослеп, но пережил две цивилизации, и – как знать – пережил бы третью, если бы не ловкий сыщик, отрезавший ему руку. А Джил? Ее отец, Роб Корден, говорил, что прежняя русалка протянула не дольше обычного человека. Как быть с этим?.. Джон представил: солнечное утро на маленьком острове, в кустах поют птицы, журчит ручеек. Из пещеры выходит Джон, одетый в лохмотья, но широкоплечий и поджарый от дикарской жизни. А следом ковыляет сгорбленная поседевшая старуха… Он помотал головой, отгоняя наваждение.
«Вот тебе и божественный дар, – с тоской подумал он. – Хонна, сволочь, что же ты наделал? Теперь я, в точности как О’Беннет, обречен на одиночество. Гэлтах после сеанса у Морли видел повсюду одних подонков и не мог находиться рядом с ними из-за омерзения. И я, даже если вернусь в Энландрию – ну, когда-нибудь, лет через семьдесят, когда Джил… Проклятье, дерьмо, не думать об этом, не думать…
Да чего там не думать. Это ведь неизбежно. Когда я похороню ее, то, наверное, терять будет уже нечего. И я вернусь. К этим маленьким несчастным созданиям, проживающим свои короткие жизни в безнадежной борьбе с голодом, страстями и старостью. Только не будет никого, кто бы избавил меня от проклятия, как О’Беннета, и я останусь тем, кем готов стать уже сейчас: самым одиноким существом в мире. И мне, наверное, плевать будет на кровь, на людские жизни и вообще на все на свете.
Вот как они, наверное, стали такими – Хальдер, Ведлет и прочая компания. Всему виной одиночество… Хотя какое там, на хрен, одиночество? Их ведь было много! Целый выводок богов, а они только и делали, что враждовали, и закончили тем, что перебили друг друга. Твою-то мать, мне бы сейчас встретить такого же, как я сам…
Такого же, как я сам?»
Он выпрямился, пораженный очень простой мыслью – такой простой, что удивительно было, как она не пришла в голову раньше. С минуту Джон глядел на луну, которая еще виднелась над горизонтом, зеленоватую, с непривычным рисунком пятен, а затем бросился обратно к костру и принялся тормошить спящую русалку.