– Бумагу нам не надо, – сказал первый, – мы грамоте не обучены. Верно, Малк?
Второй кивнул.
– Грамота нам без надобности, – сказал он. – Читать у нас только это… вывеску на кабаке можно. Окромя нее никаких документов в селе не имеется. А что на вывеске написано, мы и так знаем.
Они опять заржали, из вежливости прикрывая рты. Репейник терпеливо ждал. Он знал, как выглядит: заросший щетиной мужик с револьвером на поясе, крепко сбитый и широкоплечий. Встречалось очень мало людей, которые хотели бы с ним ссориться. Здоровяки – это он понимал – ссориться тоже не хотели. Просто им было смертельно скучно на посту, а тут в кои-то веки появился собеседник, вот они и развлекались. Как умели. Поэтому Репейник ждал, сунув руки в карманы и заодно прикидывая, сколько он сможет прошагать в кромешной темноте по холмам, прежде чем попадет ногой в яму и сломает голень.
– Это вот Малк, – отсмеявшись, сказал первый детина и показал на второго, – братец мой меньшой. Чуть попозже из мамки вылез. Ну а я Пер, старшой. Близнецы мы. А деревня наша Марвола́йн называется.
– И деревня, и река местная, – вставил Малк. – Одинаково зовутся. Марволайн.
– Я Джон, – сказал Джон. – Слушай, Пер, а трактир в вашей деревне имеется? Мне бы переночевать.
Братья переглянулись.
– Не, трактира нету, кабак только, – задумчиво протянул Малк. – Да вы заходите, может, и пустит кто на ночлег.
– Э! – сказал вдруг Пер. – Слышь, Малк? Староста как раз искал кого-нить, чтобы… это самое…
– Точно! – просиял Малк. – Вы, господин сыщик, заходите, – заговорил он, делая неуклюже приглашающие жесты, – Пер вас аккурат к старосте заведет. У него, у старосты, для вас дельце найдется.
– Какое дельце? – без энтузиазма спросил Джон. Судя по всему, придется в качестве платы за ночлег раскрывать сельские тайны. Коня у старосты увел кто-то, не иначе. Нити расследования ведут к конюху, но, похоже, ключница чего-то недоговаривает…
– Малк, – сказал Пер, – стукни-ка, чтоб открыли. Я гостю дорогу покажу, а ты постой тут один пока.
Второй детина постучал ломом о створку ворот, украшенную резным изображением какого-то чудища с клешнями и змеиным хвостом. Изнутри отозвались:
– Чего?
– Отпирай, – велел Малк. – Свои.
Заскрипев, створка ворот отошла, так, что получился зазор, в который можно было просунуть голову. Наружу выглянула бородатая физиономия со свернутым набок носом.
– Кого нелегкая принесла? – спросила физиономия.
– Сыщик, – буркнул Пер. – До старосты. Отворяй, сказано.
Обладатель физиономии, крякнув, потянул на себя створку, зазор еще немного расширился, и Пер протиснулся внутрь. Репейник последовал за ним.
Ему открылась улица, прямая и длинная. По сторонам улицы стояли неуклюжие, но на вид крепкие дома, почти все – двухэтажные, из грубого серого камня. Здесь и там, будто лоскутья грязной паутины, виднелись развешанные для просушки рыбачьи сети. Лаяли собаки. Где-то далеко мычал теленок. Словом, это была обыкновенная благополучная деревня.
У самых ворот стоял уже знакомый мужик со свернутым набок носом. В руках у него был большой топор, зазубренный и безнадежно ржавый.
Ворота захлопнулись.
– Запереть не забудь, – крикнул снаружи Малк.
– Не учи ученого, – отозвался Пер и задвинул ворота здоровенным брусом. Обернувшись, он подмигнул Репейнику.
– К старосте поведешь? – спросил Пера мужик с топором.
– К нему, – нараспев отозвался детина. – Пойдемте, добрый человек.
Они зашагали по дороге. Деревня была немаленькой. На лавочках перед домами сидели старики, взирая на окружающий мир с черепашьим спокойствием. Дважды Репейнику попались на глаза лавки, в одной торговали хозяйственной утварью и рыбачьей снастью, в другой – немудреными лекарствами, равно пригодными, чтобы пользовать как домашнюю скотину, так и ее хозяев. Вдалеке слышались звонкие удары железа о железо вперемешку с гулким уханьем парового молота – работала кузница. Навстречу пылило стадо коров, возвращавшихся с выпаса, их вел скрюченный от старости пастух в выгоревшей на солнце робе. Прошли мимо две женщины с мотыгами – они были заняты разговором и не ответили, когда Пер с ними поздоровался. Только одна из них, помоложе, скользнула по Джону быстрым и отчего-то недобрым взглядом.
Пер шаркал ножищами, поднимая клубы пыли, то и дело кряхтел и постоянно сморкался в два пальца. Было ясно, что ему не терпелось начать разговор, но он держался: видно, староста запретил своим подопечным болтать с приезжими.
– Частокол-то когда обновляли? – спросил Репейник.
Пер радостно встрепенулся.
– Два года тому. Опять скоро менять надо, ведь гниет, падла, по низу гниет. Уж как смолили, обжигали, даже химию сыпали какую-то в землю. А все одно, пять годков минует, ну, много – шесть, и все снова-здорово. Места здесь поганые, земля бешеная. Ну, оно понятно, после войны-то.
Репейник покивал, соглашаясь.
– Леса у вас немного в округе, – заметил он, – а на частокол его, поди, не напасешься. Покупаете?
Пер махнул рукой.
– Куплять-то не купляем, – ответил он, – куплять – это дорого сильно… Не, у нас бор недалече. Там рубим, потом сюда возим.
– В здешних краях крупный зверь не водится, – заметил Джон. – Неужели без частокола не обойтись? Или разбойников боитесь?
Пер ухмыльнулся и крутанул ломом.
– Разбойников никогда туточки не видал.
– Ну и зачем тогда с частоколом возиться? – удивился Репейник. – Поставили бы обычный забор, можжевельник высадили – вот вам и готова изгородь.
– Да толку-то с изгороди, она ж низкая, а это отродье как ломанется… – с жаром начал Пер, но тут же осекся и покосился с испугом на Репейника. «Ух ты, – подумал Джон. – Похоже, интересные дела у них творятся. Отродье, против которого нужен частокол, – это любопытно».
Он остановился. Пер, шаркнув ножищами и подняв облако пыли, тоже притормозил, и тогда Джон коснулся руки Пера. Всего на секунду…
ну все теперь шериф с меня шкуру спустит как батя ремнем по жопе чашку разбил
…всего на мгновение…
вот меня понесло дурака а этот городской тоже хорош привязался дурак а он хуже ярмарка по полю шуты скачут
…похлопал по плечу…
частокол частокол ишь вырядился пушка напоказ вышел бы против меня я бы те показал частокол зачем нам частокол
…задержал руку…
надо было сразу врать против волков и все тут а теперь как ему не расскажешь про эту тварь не расскажешь все равно узнает все равно про волков врать зубы острые
…отдернул, разрывая контакт…
вот гад что делать-то задавлю порву ненавижу кровь на земле зубы
…но успел понять, что угадал.
Сложно выудить что-то понятное из мутного потока, который несется в чужой голове. У каждого человека есть проторенные дорожки в собственном уме, своя, как говорят доктора в Дуббинге, ассоциативная матрица. Да еще эмоции, всегда эмоции, любая мысль окрашена в желание, ненависть, страх, надежду, восторг… От чужих эмоций у Репейника начиналась мигрень. Чем ярче были чувства у того, кого читал Джон, тем быстрей начинался приступ мигрени, и тем сильней была боль. Вот и сейчас – заломило в затылке, расперло виски, стукнуло в темя.
Репейник поморщился. Пер мрачно косился на него. Ну да, конечно. Вырядился, городской, пушка напоказ, а теперь еще зачем-то пальцем тычет. Однако как он боится этого своего шерифа, похоже, суров у них шериф…
А ведь не коня увели у старосты, все намного серьезней.
Репейник остановился, быстро огляделся и, глядя прямо в мрачные глаза детины, сказал негромко:
– Порядок, Пер. Я ведь все знаю. Слухи уже до Дуббинга дошли.
Пер недоверчиво повел головой, а Джон прибавил:
– Шерифу ни слова не скажу.
– Не скажете? – буркнул Пер.
– Чтоб мне сгореть, – сказал Джон и улыбнулся. Пер тоже заулыбался, сначала неуверенно, а потом расплылся в улыбке и от души хлопнул Репейника по плечу.
да не нормально свой не выдаст зря я его так а как же он все знает выходит кто-то сболтал
Контакт на этот раз вышел совсем недолгим, но Репейнику хватило и мгновения, чтобы сообразить: он взял правильный тон. «Главное, не давать больше к себе прикасаться, – подумал он сквозь волны мигрени, – а то свалюсь прямо здесь. До чего легко у деревенских настроение меняется, о боги мертвые… Так, надо разыгрывать осведомленность».
– Давно это в последний раз было? – деловито спросил Джон. Полезно держать наготове такие вопросы, ничего не значащие, ни к чему не обязывающие, но исподволь побуждающие собеседника рассказывать все, что он знает.
– Месяц прошел, – хрипло, понизив голос, сказал Пер. – Как раз ночь темная случилась, безлунная. Она ж не любит свет-то, днем ни в жизнь не покажется. Ну, и луну тоже того… не очень.
Репейник кивнул, подбадривая.
– А мы все спали, – продолжал Пер уже громче, – тогда Клаут на воротах стоял, а все спали. Он стоял-то не один, с ним Люку положено было дежурить, да Люк принявши был с вечера, ну, это… разморило его. В канаве отдыхал. Клаут все зенки проглядел, а не заметил, как она подкралась. Во-от… А Люк-то принявши был, его и разморило… Она, значит, подкралась…
– И конец Клауту? – подхватил Репейник. Пер удивленно на него глянул.
– Да нет, Клаута она заворожила, а потом его отпустило, под утро уже, правда, но отпустило. Да вы ж его сам видали, он с топором у ворот щас был. Клаут теперича боится снаружи-то стоять. Говорит, у него, как это, фибия, вот. А Люку хуже пришлось. – Пер замолчал и сочувственно помотал головой.
– А что с Люком стало? – спросил Репейник.
– Выгнал его шериф со службы, – убитым голосом сказал Пер. – Сказал – за преступную халатность. За пьянку, то бишь.
Повисло молчание. Правда, ненадолго.
– Во-от, – протянул Пер, глядя куда-то вдаль. – Стало быть, пошла она тогда по деревне, и прямиком к старому Хьюгу. Порося в хлеву схватила, живого. Тот, конечно, визг поднял, тут-то все и проснулись. Вышли на улицу. Нашли ее в хлеву. Она как зашипит, как зубищи выставит! А потом удрала, как пришла, прямо по улице, через ворота. С поросем под мышкой. И ни одна душа ей дорогу не заступила. Ну, это с ихних слов. Пока мы с Малком добежали, ее уже и след простыл. Тут бы Люку с Клаутом подоспеть, да вишь ты, Люк-то принявши был с вечера, а Клаута она как раз заворожила…