Она замялась, и Джон кивнул, подбадривая.
– А дальше?
– Дальше – ты пришел. Поднялся к этому. Заговорили, заспорили, этот орать начал. Потом ты в воду бухнулся. Еще пистоль выронил, он на дно прямо камнем пошел. А этот ноги сделал. Я тебе помочь хотела, да ты сам выплыл и убежал. Тогда я так подумала: ну, это тебе, Джилена, проверка. Настал твой час, дуреха деревенская… Вышла из воды тихохонько. И пошла за этим. Я ж тихо могу, сам знаешь.
– Ну и ну, – сказал Джон. Он погладил Джил по голове. – Он ведь тебя заметить мог. Застрелил бы – не посмотрел, что девушка.
– Да он-то оглядывался, конечно. Тебя искал, видно. А я пряталась. Ну… так и дошли до дома.
– Какого дома? – спросил Джон. У него защекотало в кишках.
– До его дома, – просто сказала Джил, отстраняясь и глядя ему в лицо. – Я, понятно, зла на него была. Хотела постучаться. Он бы открыл – тут я ему башку, и долой. Потом думаю: нет, нельзя. Я ж теперь девчонка городская, культурная. И обратно…
– Погоди, – сказал Джон, – какого дома?
– До его дома, – терпеливо объяснила Джил. – Так я потом обратно вернулась, на фабрику. За тобой. Чего-то решила, что ты еще там. Зря решила, тебя и след простыл. Вспомнила тогда, что пистоль утонул. Нырнула. Сразу нашла.
Джон глубоко вздохнул.
– Джил, – сказал он, – золото мое. Спасибо тебе за револьвер, за все спасибо. Молодец, что выследила этого говнюка, зря только мне ничего не говорила, конечно, но это все пустяки, ты мне только скажи… Где. Его. Дом.
– Так это, на здоровье, – сказала Джил и зубасто, широко заулыбалась. – Что не говорила – боязно чего-то стало. Вдруг заругаешь: мол, чего лезешь, куда не просили? Ты ж такой бываешь иногда, что держись. А в тот вечер как раз такой и был. Что пистоль нашла – то вообще ерунда, топи свой пистоль на здоровье, я еще сплаваю, мне не в тягость…
– Дом, – сказал Джон простудным голосом.
– А недалеко дом-то, – сказала Джил. – На тот берег перейти, да вниз по Линни немного. Он в рабочем квартале живет. Хибара такая старая.
Джон сжал ее плечи, отступил и пошел на кухню. Из ящика стола он достал пузырек с ружейным маслом, растворитель, тряпку и круглые щетки, похожие на ершики для посуды. Вернувшись в гостиную, сел за прикроватный столик, бросил на него набор для чистки и вынул из кармана револьвер. Барабан откинулся с песочным хрустом: предстояла долгая работа. Джон вытолкнул отсырелые патроны, обмакнул ершик в растворитель и стал чистить ствол.
– Джил, – сказал он спокойно, – ты иди на кухню, поешь, чего там осталось.
– А ты? – Русалка следила за мерными движениями ершика: ш-ших-ш-ших, ш-ших-ш-ших.
– А я не хочу. – Это было правдой. Есть не хотелось совсем. Хотелось вскочить, выбежать на улицу, броситься в реку, переплыть на тот берег и, не разбирая дороги, мчаться вдоль набережной, пока не покажется рабочий квартал, а потом найти тот дом, ворваться и… Но сначала надо было успокоиться. И почистить револьвер.
– Когда пойдем? – спросила Джил.
– Скоро, – ответил он. – Вот закончу, и пойдем. Не спеша. Некуда спешить.
Джил прикусила губу.
– Убьешь?
Джон насухо вытер прочищенный ствол и принялся за каморы барабана. Впереди было самое трудное: разборка и чистка механизма. Но там пружина, боек, который надо снять с курка и смазать, и крошечная собачка, которую надо снять с крючка и тоже смазать, и при ней такая мелкая пружинка, и потом все нужно поставить на место, а руки еще чуть дрожат. «Вот разберусь с барабаном – возьму отвертку, посмотрю механизм».
– Не знаю, – сказал Джон.
– Ладно, – сказала Джил и ушла на кухню.
Полилась вода, звякнул чайник, загудело пламя на плите. Джон продергивал тряпку в каморах, вспоминал.
«Пришла тогда вечером усталая, вымокшая под дождем. Взяла полотенце, стала вытирать волосы. Это я, дурак, решил, что – под дождем. И даже не удивился, почему она так поздно, не спросил, занятый своими персональными бедами, которые уже не были только моими, да и бедами, как выясняется, уже почти не были. Адрес, она тогда узнала адрес его сволочной берлоги, это ведь все, что нужно.
Вот дела, – подумал Джон, – кажется, она меня действительно, по-настоящему любит… Но какого хрена она молчала всю дорогу? Проучить хотела? Или действительно боялась, что разозлюсь? Думала небось, что у меня все схвачено, что Джонни, сильный, опытный, все решит сам, что стоит мне пальцем шевельнуть, как злодеи падут ниц, ужасаясь величию гильдейского сыщика. И что глупая деревенская девка только напортит, вмешавшись в дело.
А ведь я и впрямь считал ее глупой, – подумал он с отвращением. – Ну, не то чтобы глупой, скорей – не принимал всерьез, не брал в расчеты. Крепкая девчонка, полезные мутации: видит в темноте, как кошка, дышит под водой, и еще силы в ней как в здоровом мужике, и вдобавок эти постоянно растущие клыки… Но – да, деревенская, читать-писать обучена, и на том спасибо. Будет из нее отличный вентор, так я думал, и на том можно успокоиться. А она взяла и выручила меня, остолопа. Да, похоже, с венторством пора заканчивать. Если все будет нормально, завтра-послезавтра зайду к Индюку и прямо скажу: надо готовить Джил на следователя. Пусть экзамен сдает. А уж там…»
– Чаю попей, – сказала Джил. Он опомнился, поднял глаза. На столе дымилась кружка. Джил пришла из кухни незаметно – она действительно умела двигаться очень тихо.
– Спасибо, – сказал он. Чай был таким крепким, что вязал язык, и сладким до тошноты. Он выпил все и долго тряс перевернутую кружку, ловя ртом текучий подтаявший сахар. Потом вернулся к револьверу. Налегая на отвертку, развинтил, прочистил механизм, поставил на место все мелкие детали, собрал оружие. Крутанул барабан, с удовлетворением слушая «тр-р-р» собачки. Зарядил, достал кобуру, повесил на пояс. Встал.
Джил, все это время стоявшая у окна и смотревшая в темноту, обернулась.
– Пойдем, – сказал Джон.
Они вышли в сырую ночь и зашагали вниз по пустой набережной, туда, где над водой горбился мост с деревянным гулким настилом. Перебрались на другой берег, чувствуя, как подрагивают от их шагов доски. Здесь фонари горели редко, зато людей попадалось больше. Работяги, отпахавшие смену на местной фабрике, что называется, «отдыхали»: пили из бутылок пиво, шатались по улице, стояли у дверей пабов, чесали языки, гоготали. Кто-то орал песню. На Джил посматривали, но тут же отводили взгляды – серую венторскую форму Гильдии в Дуббинге знали хорошо.
Джон шел быстро, не глядя по сторонам. Один раз ему кто-то заступил дорогу, полез, тыча бутылку, – какой-то порядком нагрузившийся рабочий не то предлагал выпить, не то навязывался драться. Джон поглядел на пьяного, и тот шатнулся прочь. Больше к ним никто не подходил.
– Сюда, – сказала Джил, когда они миновали очередной паб. Из окон неслась музыка: пьяная скрипка, безуспешно пытающаяся нагнать фортепиано.
Джон свернул в переулок. Звуки остались позади. Фонарей здесь не было, темнота воняла кошками и гнильем. Джил шла перед ним, сунув руки в карманы.
Вдруг остановилась, посмотрела наверх.
В потемках на стене белел криво выведенный номер дома.
– Здесь, – сказала Джил негромко. – Цокольный этаж, дверь в углу, направо.
Джон вынул револьвер из кобуры, прикрыл оружие полой куртки.
– Так, – сказал он. – Схемку нашу помнишь?
– А то как же, – сказала Джил. – Стучу-кричу.
– Стучишь-кричишь, – кивнул Джон. – В драку не лезешь, головы не отрываешь. И давай без трюков с параличом. Не нужно, чтобы он насчет тебя все понял.
Джил фыркнула. Джон принял это за знак согласия и вошел в подъезд.
Внутри он постоял без движения, слушая звуки дома, привыкая к темноте. Где-то наверху плакал ребенок, из-за стены глухо взлаивал пес, о чем-то неразборчивом переругивались два женских голоса. Рядом еле слышно дышала Джил. Непроглядная тьма подъезда рассеивалась, серела, проступали из черноты прямоугольники дверей, лестница с крутыми ступеньками, треснутые перила.
Как-то это непрофессионально, подумал Джон. По-настоящему надо бы установить наблюдение, узнать, когда подонок выходит из дома, проследить за ним, настигнуть где-нибудь в безлюдном месте и уж тогда поговорить по душам. Да, так гораздо умней. Индюк Донахью так и сделал бы, пожалуй. Если бы был на месте Джона. Если бы Индюка шантажировали доносом. Если бы Индюк не мог прикасаться к людям без боли. Если бы Индюк не был тем, кем стал теперь, – толстым скучным бюрократом. Если бы ему не надо было скрываться, врать и притворяться с самого детства. Сделал бы он так? А? Чувствуя, что закипает, Джон сплюнул всухую и шепотом велел:
– Поехали!
Они взошли по короткой лестнице к боковой двери. Репейник встал рядом, высвободив руку с револьвером, а Джил постучалась.
Изнутри послышался отвратительно знакомый сиплый голос:
– Кто?
– Добрый человек, помогите! – жалобно запричитала Джил. – На меня бродяги напали! Раздели, ограбили! Еле убежала!
Голос помолчал.
– Раздели, говоришь? – спросил он недоверчиво.
– Вся как есть голая стою! – прорыдала Джил. – Вынесите хоть прикрыться чем-ничем…
– Ну ладно, – просипел голос. – Сейчас отопру.
Скрежетнул замок, в дверном проеме открылась щель, выпуская в подъезд слабый керосиновый свет. Джон пинком распахнул дверь, прыгнул, наставил револьвер.
Моргнул, ошеломленный.
От него вглубь прихожей медленно пятился кто-то маленький: кажется, ребенок, мальчик лет этак восьми-девяти. Джон опустил оружие, и тотчас проклятый мальчишка, развернувшись, бросился наутек. Бежал он странно, раскачиваясь, с каким-то неуклюжим подскоком. Тут же стала понятна ошибка: то был не ребенок, а согбенный почти пополам горбун. Джон кинулся за ним, настиг на пороге маленькой загаженной кухни, схватил за шиворот, повалил на пол, упал сам сверху. Ребра полыхнули огнем. Горбун рычал, извивался, отпихивался влажными длинными руками, норовил схватить за лицо.
ублюдок сраный выследил успел как боялся все смерть пришла смерть один теперь один не уйти дерьмо падла тогда у тилли взял теперь взял сколько ни бегай смерть придет пришла мама мамочка ублюдок глаза выдавлю