– Наручники! – выкрикнул Джон. Джил подоспела, защелкнула браслеты. Горбун заверещал, но получил пинка и затих, сопя расквашенным носом. Джон рывком поднял его на ноги, отволок в комнату и бросил на вонючую разобранную постель.
– Уб… людок… – проквакал тот, брыкаясь. Джил влепила ему оплеуху, с ухмылкой выслушала ответный вопль, отвесила еще одну.
– Погоди-ка, – сказал ей Джон.
Горбун задышал, с хлюпаньем втягивая затхлый воздух, а Джон все присматривался и присматривался к нему; тот вдруг натужно, с горловым свистом прокашлялся, очень знакомым движением повел головой – будто за шиворот затекла вода, – и тогда Джон наконец вспомнил. Тогда у тилли взял теперь взял. Десять лет прошло. Ну да, верно.
– Клифорт, – сказал он. – Баз Клифорт. Кабак «У Тилли». Верно?
Горбун вытянул губы трубкой и с оттяжкой сплюнул красным.
– Что с тобой стало? – продолжал Джон. – Ты же был нормальным.
Клифорт оскалился.
– Это все ты! – просипел он. – Это ты меня тогда легашам сдал. В «Тилли» нашел и сдал. А потом судья мне девять лет вкатил. Девять лет, сука-вошь! На траханных рудниках!!
Джон расправил плечи и сунул револьвер в кобуру.
– Как ты догадался, что я ублюдок? – спросил он.
Клифорт заерзал, силясь принять сидячее положение. Горб мешал ему, скованные руки беспомощно топорщились в блестящих полукружьях наручников.
– Время было подумать, – сказал он, пыхтя. – Девять лет. В забое крепь обвалилась, сука-вошь. Прямо по спине шарахнула. Когда в лазарете валялся – все думал. И сообразил. Не мог ты меня опознать. Рожи моей никто не знал. А ты тогда в «Тилли» пришел. Я еще подумал: странный парень, сука-вошь, шатается, всех за руки трогает. Не пьяный вроде. И меня схватил. Подержал, отпустил и на улицу вышел. Думаю, все, допиваю и сваливаю. Ну, допил. Только встаю – констебли в кабак лезут. И прямо ко мне.
«А ведь он не один такой, – подумал Джон. – Сколько людей из тех, кого я читал, потом сложили два и два – и поняли, с кем имели дело? Финн Хитчмен, к примеру, – он понял? Неглупый ведь мужик. Ох, не в последний это раз мне записочку подбросили…»
– В общем, так, Баз, – сказал он. – Парень ты, конечно, резвый. Решил и денег срубить, и на сыщике-ублюдке отыграться. Да только я, видишь, проворней оказался. Теперь слушай и не пропусти ничего. Жить – пока живи, мразь поганая. Но если кто-нибудь про меня узнает – хоть одна душа, хоть шлюхе в борделе проболтаешься, – приду и убью. Терять мне нечего, ублюдкам в Дуббинге места нет. Так что помирать будешь долго. Все ясно?
Клифорт покряхтывал, кашлял, напряженно вертел головой. Джон помнил этот жест: тогда, «У Тилли», сидя за столиком и озираясь, Баз точно так же дергал шеей. Словно вода затекла за шиворот.
– Ясно, – буркнул горбун. – Браслеты сними…
– Обойдешься, – сказал Джон. – Пошли, – бросил он Джил и шагнул в коридор. Там его ждал сюрприз: из боковой двери – был в этой халупе, оказывается, еще один закуток – торчала седая всклокоченная голова.
– Баззи? – шепеляво позвала голова. – У тебя кто, Баззи? Ты кого привел? А?
Она уставилась на Джона невидящими глазами. Закуток, откуда она высунулась, источал миазмы.
Клифорт, оставшийся в задней комнате, сипло застонал.
– Браслеты! – взвизгнул он. – Браслеты снимите! Эй!.. Д… Джон! Барышня!
– Баззи?! – заволновалась голова. – У тебя опять гости, что ли? Ась? Опять нажрался, подлюка? Я т-тебе сейчас…
– Идите спать, мамаша! – с мукой закричал Клифорт. – Джон! Браслеты сними!! Как человека прошу! Ключи хоть дай, сука-вошь!
– Я тебя, засранец, научу кого попало водить! – пообещала голова. – Слышь, Баззи! А ну, иди сюда!
– Браслеты! – кричал Клифорт. Джон сжал зубы.
– Дай ключ, – сказал он тихо. Джил вложила ему в ладонь ключи от наручников. Джон вернулся к горбуну и освободил его. Клифорт проворно слез с кровати и, вертя головой, захромал к матери.
– Опять! – донесся его голос из закутка. – Обделалась опять! Ну что за херня, мамаша?! Сколько можно?!
– Баззи! Ты кого привел?!
– Лежите, мамаша! Говно ваше убирать буду! Лежите уже!
– Баззи!
– Мамаша, сука-вошь!
– Баззи! Ты кого…
Миазмы усилились. Джон отдал наручники Джил.
– Пойдем, что ли, – буркнул он. Джил кивнула, спрятала наручники и, хрустя песком по немытому полу, ушла на лестницу. Джон воровато оглянулся. Из закутка неслись причитания Клифорта и вопли его мамаши. На полке уныло светилась керосиновая лампа с захватанным треснутым стеклом. Со стен лоскутами свисали доисторические обои. Здесь больше некого было побеждать.
Выйдя, он плотно затворил дверь. Они в молчании спустились на улицу и медленно зашагали по переулку, распугивая крыс, направляясь к свету фонарей и редким пьяным выкрикам. Небо было темным, беззвездным, воздух напитался влагой и пах дождем – хорошая ночь для сыщика, для того, кто следит, затаившись, в темноте. Джон никак не мог избавиться от ощущения, что Баз и его полоумная мамаша еще рядом: высокий сиплый голос, казалось, зудел над ухом, и вонь нечистот словно забилась в складки одежды.
Но когда они подошли к ярко освещенному пабу, из дверей вывалился человек со скрипкой, хохотнул, взбрыкнул ногами и стал, отплясывая, пиликать «Дюжину склянок». Он страшно врал мотив, кривлялся и чуть не падал от выпитого. На лице его застыла блаженная улыбка. Джон невольно засмотрелся на скрипача, а тот поймал его взгляд, подмигнул, дурашливо поклонился, отведя в сторону руку со смычком, и начал другую мелодию, кажется, «Пэгги Пай». Дверь паба распахнулась вновь, скрипача ухватили за рукав и затянули внутрь. Джон и Джил переглянулись, и Джил хмыкнула, а Джону вдруг отчего-то стало легче.
Потом они долго шли по набережной. Внизу плескалась черная вода. Джил взяла Джона под руку, и они, не сговариваясь, зашагали в ногу. Подходя к дому, Репейник увидел, что сквозь занавески в гостиной пробивается свет. Вспомнил: не погасил впопыхах лампу. Окно светилось очень уютно, по-домашнему, обещая скорое тепло, постель и ужин – да, еще ужин. «Обязательно чего-нибудь пожрать надо, – подумал он, – а то весь день бегаю, как таракан, и только один раз облаков пожевал…
Кстати, может, это оно и есть, счастье? Идешь домой, рядом – девчонка, впереди – покой. Ненадолго, конечно, всего до утра, а утром беготня начнется по новой, но, похоже, счастье – вообще штука короткая. Вот и Найвел подтвердит. Заряд в шкатулке, поди, вот-вот закончится, а с ним закончится и счастье Найвела, да и сам Найвел. Что ж, свой выбор он сделал, когда остался».
– Интересно, как они там, – вслух произнес Джон. Он не ожидал, что Джил ответит, но совсем не удивился, когда та сказала:
– Это уж никто не знает.
«Я знаю, – подумал он. – Они там счастливы, как последние дураки. Шкатулка дождалась своего глупца… И я сейчас, пожалуй, счастлив, и тоже – как последний дурак. Только жрать охота».
– Придем – яишню сготовлю, – отозвалась Джил, и Джон опять совсем не удивился.
Поев, они легли спать.
Конец второй истории
История третья. Великий Моллюск
1
Джон ненавидел опаздывать. Перед тем как выехать, он целое утро провел над картой, дважды объяснил дорогу сонному кучеру, заплатил вперед – словом, все сделал, чтобы прибыть к дому заказчика пораньше, минут за десять до встречи. Пока коляска ехала по дороге среди болотистых лугов пригорода, Джон выглядывал из окна, сверяясь с заранее намеченными ориентирами: тут хрустальный шпиль зарядной башни, здесь – озерцо, там – древняя церковь Хальдер. Наконец, когда приехали, вышел у кованых ворот, сравнил табличку с записью в блокноте: «Хонна Фернакль, меценат». Кэбмен остался ждать, а Джон бодро зашагал извилистой липовой аллеей, с минуты на минуту ожидая увидеть особняк хозяина.
И вот уже пробило двенадцать, а Репейник все топал по хрустящей гравийной дорожке, осыпаемый липовым цветом и провожаемый криками соек. Аллея была создана отнюдь не для пеших прогулок. Предполагалось, что гость, подъехав к воротам, не будет легкомысленно прощаться с кучером, да и вообще не вылезет из коляски, а, дождавшись, пока откроют ворота, покатит дальше, любуясь облачной зеленью липовых крон. Или, скажем, перебросит рычаг трансмиссии и, весь окутанный седым паром, въедет в ворота на рокочущем мобиле с позолоченным котлом. «Лошадь, – думал Джон, нахлобучивая шляпу на лоб, – проскакала бы всю аллею за минуту. Да чего там, даже мобиль минут за пять допыхтел бы…»
Аллея повернула, и Джон увидел особняк. В последнее время стали модными дома «под старину»: массивная кладка, вымоченные в морской воде плиты облицовки, скульптура на крыше – непременно с отбитым носом или без рук, словно пострадала при бомбардировке. Дом, перед которым стоял Репейник, был взаправду старым. От него веяло холодом времени. Он пах как древняя скала: мхом, плесенью и вечной каменной жизнью, которая скучней самой смерти. На крыше не было скульптур – только два почерневших щербатых дымохода. Черепица не отличалась цветом от стен, а стены не отличались цветом от земли. Дом подавлял все живое, довлел над местностью, умерщвлял разум. Лужайки перед современными домами обычно бывали выстрижены, как темя новобранца; здешняя лужайка, казалось, выглядит аккуратно просто оттого, что трава боится расти.
Джон снял шляпу, пригладил волосы и присмотрелся к дверному молотку. Бронзовая колотушка имела пугающий вид: не то рыба, не то зверь, вся в завитушках и с открытой зубастой пастью. Чтобы постучать молотком, надо было сунуть руку зверюге прямо в пасть и взяться, судя по ощущениям, за язык. Репейник постучал. Тут же, словно Джон привел в действие потайной механизм, дверь открылась, на удивление легко и без малейшего скрипа.
За дверью стоял высокий старик. Он держался прямо, расправив широченные плечи и гордо подняв голову, как в молодые годы, когда, наверное, был могуч и крепок, словно гранитный памятник. Но грудь его, затянутая в белый сюртук, с годами стала впалой, и в руке старик сжимал трость. Глаза он прятал за большими очками с дымчатыми стеклами. Старик протянул огромную ладонь и сказал: