Телепортация заслужила славу весьма небезопасной магии. Бывали случаи, когда замечтавшегося оператора уносило в неведомые края. Кроме того, при активации вокруг шарика возникала сфера перемещения – замкнутое пространство диаметром около трех ре. Все, что попадало в эту сферу, переносилось на новое место: воздух, пыль, насекомые, почва из-под ног, – а все, что не попадало, оставалось там, где и было. Поэтому, задействовав телепорт, не стоило размахивать руками или прыгать… Но при всех опасных неудобствах работали шарики быстро и безотказно – что и требовалось для самозащиты. Кроме того, они рассыпались после использования, а это было незаменимо при общении с полицией: нет улики – нет и преступления.
Джон испустил долгий свистящий вздох и бережно переместил шарики в боковой карман с клапаном. «Якорь! Где бы взять якорь?» Взгляд облетел комнату и остановился на подоконнике: там стоял в треснувшем глиняном горшке чахлый, вопиющий о поливке фикус. После недолгих раздумий фикусовый листик был присоединен к шарикам в кармане. Теперь все стало как надо.
Джон закрыл сейф, повесил картину на место и вышел из дома.
В «Пьяном коне» посетителей оказалось, по раннему времени, всего четверо. Один сидел за стойкой, уставившись в незримые для остального мира дали, и время от времени отхлебывал из стакана. Другой устроился за столиком у окна и пристально изучал винную карту. Еще двое о чем-то тихо препирались в углу. Никто из этой четверки не походил на бывших подопечных Хонны Фернакля, поэтому Джон позволил себе расслабиться.
Место у входа было не самым уютным, зато отсюда просматривался весь зал. Заведение и впрямь оказалось дорогим, бродяга не ошибся: на полу вместо грязных опилок лежали коврики, льняные скатерти сияли белизной, а барменша – за стойкой обреталась крупная тетка лет сорока – была затянута в нарядную сорочку и носила на шее крохотную бабочку. Как только Джон занял столик, подошел официант в переднике – чистом и даже, кажется, накрахмаленном. Репейник заказал пастуший пирог, запеченные в фарше яйца и светлое пиво.
Еду принесли быстро. Джон не спеша расправился с ужином, поглядывая на развешанное по стенам старинное оружие. Здесь были длинные пехотные двуручники, многократно запрещенные и столь же многократно разрешенные фламберги с волнистыми клинками, раскрашенные щиты, по которым ни разу не били мечом, а также пара настоящих боевых магических жезлов, выщербленных и местами обуглившихся. С жезлов, разумеется, сняли все зарядные кристаллы, так что остались одни стержни – живописные, но совершенно безвредные.
За то время, пока Джон ел, кабак постепенно заполнялся посетителями. Каждый раз, когда кто-то входил, мелодично звякал колокольчик над дверью, и Репейник поглядывал на вошедшего, но ни Хенви Олмонда, ни его соратников так и не увидал.
Закончив трапезу, Джон подозвал официанта и спросил коктейль «чернобурку». Официант сокрушенно покачал головой. Такого коктейля здесь отродясь не смешивали; вот если бы добрый человек сказал ингредиенты… Парнишка был молод, от силы лет двадцати, и не знал всех тонкостей бизнеса. Джон повторил название, прибавив, что барменша наверняка в курсе, о чем речь. Официант недоверчиво сморгнул, редкие усики задрожали, но он пересилил себя и ушел к бару. Там, облокотившись на стойку, перекинулся парой слов с барменшей. Та, подумав, кивнула, после чего официант ушел на кухню, а барменша достала шейкер и принялась его артистично трясти.
Джон положил на стол деньги, встал и подошел к стойке.
– Полиция? – буркнула, не поднимая глаз, барменша.
– Сыщик, – сказал Джон.
– Гильдия?
– Нет, – сказал Джон, – я сам по себе.
– Тогда ладно, – сказала барменша. У нее было круглое лицо с крестьянским носом-шишкой и пухлыми губами. Над левой бровью виднелся розовый шрам. Открыв шейкер, барменша налила прозрачной жидкости в высокий стакан. Джон порылся в карманах, отсчитал пятнадцать серебряных форинов и, сложив монеты столбиком, звякнул ими о стойку.
– Однако, – заметила барменша. Все так же не поднимая глаз, она ловким округлым движением сгребла монеты.
– Если сговоримся, будет еще, – посулил Джон.
– Да как скажете, – ответила барменша. – Лишь бы не из полиции.
– А что, легаши уже про «чернобурку» знают? – удивился Джон.
Его собеседница только махнула рукой.
– Я вам верю, – сказала она.
«Еще бы, – подумал Джон. – Полицейский шпик бы тебе небось денег не дал, а предложил в отделение пройтись или пригрозил санинспекцией. А ребята из Гильдии сроду пятнадцать монет не отвалят – у них расходы казенные, за каждый форин отчет держать надо». Он отпил из стакана. В стакане была чистая вода.
– Меня зовут Ульта, – сказала барменша.
– Джонован, – представился Репейник.
– Что у вас? – спросила Ульта.
Джон вынул из кармана сложенные вдвое гравюры и бросил на стойку. Барменша смела гравюры таким же точным и незаметным жестом, как до этого – деньги. В это время к бару подошли трое молодых клерков – шумных, с расстегнутыми воротничками, только-только со службы. Ульта отошла их обслужить. Минут десять она разливала пиво из краников с разноцветными эмблемами, принимала плату и выдавала сдачу, вежливо улыбаясь остротам молодежи.
Освободившись, барменша вернулась к Джону, вынула гравюры из-под стойки и стала рассматривать, подолгу держа в отставленной руке и дальнозорко щурясь. Закончив, вернула бумаги Джону – все, кроме одной.
– Этого знаю, – сказала она.
И, хлопнув ладонью, выложила на стойку портрет Хенви Олмонда.
Джон удовлетворенно качнул головой.
– Давно заходил? – спросил он небрежно.
Барменша пожала плечами.
– Да каждый день тут обедает. Порой ночной колпак пропустить заскакивает. Хотя… Вроде бы вчера не появлялся. Да, точно, вчера не был. Но позавчера зашел, спросил темного эля и орешков, посидел, еще заказал, еще посидел… расплатился, чаевых дал. Часов в одиннадцать ушел.
«Позавчера!» – эхом отдалось в голове у Джона.
– Сегодня, может статься, придет, – продолжала Ульта.
Джон оглядел зал. Облюбованный столик у окна пока никто не занял. В планах была поездка в Ганнвар, обыски домов, но все это стоило начинать с завтрашнего дня. А сегодня… Репейник достал часы. Семь двадцать, хм. Отчего бы не провести вечер в военных декорациях, посматривая на благородную публику?
– Знаешь, Ульта, – сказал он, – налей-ка мне того самого эля, который он пьет, да насыпь орешков. Я вон там посижу.
Он подождал, пока барменша нацедит в кружку темного пива, бросил на стойку еще пять форинов и вернулся на старое место. Устроившись за столом, тщательно, не торопясь, свернул тугую самокрутку, чиркнул спичкой о ноготь. Дым слоями поплыл к потолку, Репейник вытянул ноги и собрался с мыслями.
Хотелось поразмышлять о деле: о двух дюжинах ученых со всех уголков света, о таинственных исследованиях и нелегальной лаборатории, о меценате Фернакле, о его странной и, пожалуй, опасной способности – читать того, кто читает… Но как только Джон подумал о чтении, сразу пришла на ум Гильдия, скандал и обида, а меценат Фернакль скрылся за этой обидой, как лодочка за айсбергом, и тут же был забыт.
«Говнюки они все», – подумал Джон. Прошел целый год, Репейник раскрыл три дела – хорошие, заковыристые были дела, и за них хорошо заплатили, больше, чем он заработал бы в Гильдии, – но говнюки остались говнюками, а обида – обидой. «Кто же настучал?» – в тысячный раз спросил себя Джон. Ни на минуту не раскрывался, ни своим, ни чужим, работал себе и работал… А кто-то пронюхал и сдал. Уж точно не Баз Клифорт, он был к тому времени уже год как мертв, отправился к богам следом за своей полоумной мамашей. Значит, кто-то из Гильдии.
«Ведь мог узнать – кто. Вместо того чтобы развернуться и дверью хлопнуть, мог тогда в кабинете шагнуть вперед, к Донахью, схватить за руку, прочесть шефа (бывшего шефа), выудить всего одно имя. Да что толку? Ну, знал бы доносчика. И что с ним делать? Морду бить? Драться на рапирах? Застрелить в потемках? Глупо. Карьеру не вернешь. Да и Донахью злить не стоило, он ведь уже в курсе был, зачем я прикасаюсь к людям.
По сути, неплохо он со мной обошелся. „Я тебя понимаю, Джонован, и ты пойми. Это ж безумие – ублюдка в деле держать. Сегодня про тебя двое знают, я в том числе, а через неделю будет шептаться вся Гильдия. А что заказчики скажут? Прости, но… Выхода другого нет. Со своей стороны обещаю: буду молчать до смерти, через меня никто не проведает. Не хочу тебе жизнь портить“. Я злился, глядел волком, а он треснул кулаком по столу и выпалил: „Да ведь сам уйдешь! Сбежишь, вернее! Не выдержишь, с тобой за руку здороваться перестанут, будут как чумного сторониться!“ Ну, я и ушел. Встал, ушел. Дверью хлопнул. Да».
Обожгло пальцы. Джон помянул богов, выронил окурок в пепельницу. Свернул новую самокрутку и, чтобы отвлечься, глотнул пива. Отвлечься получилось в том смысле, что он перестал думать про Донахью, зато в памяти возникла Джил.
«…Мы ведь ни разу не поссорились из-за того, что она осталась в Гильдии. По любым поводам цапались, но о главном молчали. Помню, в тот день пришел домой от Донахью, все ей рассказал, она страшно разозлилась. Кричала: „А, безумие – ублюдка в деле держать! А, заказчики! Пошел он в жопу, этот Индюк!“ Весь вечер я пил, она сидела рядом, и в итоге мы уснули, обнявшись. Сам проспал до полудня (безработному никуда спешить не нужно), а проснувшись, обнаружил, что Джил нет дома. Снова заснул. Вечером она вернулась: жакет на пуговках, шляпка, бриджи – обычный ее деловой костюм. „Ты в Гильдии была?“ – „Ну да“. – „И что?“ – „С Донахью толковала“. – „О чем?“ – „О тебе. Чуть глотку ему не перегрызла. Но – стоит на своем. Тебя обратно не возьмет“. Хотелось сказать: подожди, я же и не собираюсь обратно. У меня, в конце концов, гордость есть. Речь-то о тебе, о том, что ты…
И тут как молнией ударило: о ней речи не было. Донахью выгнал меня. Не ее. Думалось: куда я – туда и она, мы навсегда вместе, как нитка с иголкой, а вышло по-другому. В Гильдии работал один ублюдок, Джон Репейник. Джил Корден была женщиной; редкий случай, но никто не возражал против женщины-сыщика (привет, госпожа Немит). Возражения имелись против сыщика-ублюдка. О том, что Джил была ублюдком, никто не знал. Ублюдком для них был только я.