робительный гренок. Вразнобой капала из кранов вода. Джон хотел было уходить, но остановился у сортира. Крючок на сортирной двери выгнулся, напружинился, словно изнутри дверь что-то подпирало.
Репейник нахмурился, протянул руку с ножом и, поддев острием клинка, откинул крючок. Дверь распахнулась – в самом начале движения быстро, под напором, потом замедляясь, а в самом конце стукнула негромко о стену, подумала было вернуться, да так и осталась нараспашку.
Джон сделал шаг назад, уперся спиной в простенок.
На полу туалета, обняв закостеневшим телом жестяной унитаз, скорчилась мертвая девушка. Худая, маленькая, почти ребенок. Краска на двери была изнутри вся ободрана, словно ее долго царапали ногтями. Покойница скалилась в потолок, твердое плечо упиралось в пустоту, храня напряженность последнего усилия. Волосы грязной мочалкой прилипли к спине. Все кругом – стены, пол, дверь, унитаз, даже аптечный шкафчик на стене – было перепачкано темным.
Джон подошел, нагнулся, посветил спичкой. Так и есть, кровь. Больше всего натекло под боком девушки, но что там была за рана, Джон разглядеть не успел: спичка догорела. Воздух в уборной был густым от трупного запаха, подкатывала тошнота. Джон зашелся кашлем, отпрянул и закрыл дверь, как раньше, на крючок. Больше здесь делать было нечего.
Репейник выглянул в дверной глазок на лестницу, убедился, что путь свободен, и вышел из квартиры. С облегчением вздохнув – даже спертый, отдающий помоями лестничный воздух был слаще мертвечинной вони, – он сбежал на первый этаж и вышел в ночь.
«Круто, – думал Джон. – Круто, ох круто. Во что же это я влип…» На улице не было ни души. Фонари заливали брусчатку желтым светом. Кэб не уехал, стоял там, где его оставил сыщик, чуть наискосок от дома. «Толковый парень, – подумал Джон, – догадался подождать».
Однако, подойдя, он обнаружил, что кучер просто-напросто спит, завернувшись в толстый, пропитанный каучуком плащ. Сперва кэбмен никак не хотел просыпаться, как Джон его ни тряс: ронял голову, блестел из-под век белками закатившихся глаз, шумно выдыхал спиртовым духом. Волшебное действие оказали, как всегда, деньги. Едва Джон позвенел в пригоршне форинами, кучер встрепенулся и, дернув щекой, осведомился: «К-худа едем?» Репейник сказал адрес, залез в коляску. Кэбмен хлестнул вожжами кобылу; та, не просыпаясь, мелко потрусила вдаль.
Джон раздвинул занавески на окнах, чтобы, если кучер снова заснет, не проехать нужного поворота, и попытался обдумать увиденное. Но увиденное было таким загадочным и мерзким, что обдумыванию не поддавалось. Дешевая съемная квартира, огромный, возможно, драгоценный амулет под подушкой, замученная девушка в уборной – все это никак не вязалось с образом жизни, подобающим доктору Ганнварского университета. Зато как нельзя больше подходило гнусному проходимцу, таскающему под плащом боевой магический жезл. Репейник никак не мог отделаться от запаха – трупная вонь мерещилась в каждом дуновении воздуха, – и еще перед глазами стояло лицо покойницы. «Боги, – думал он. – Какое поганое оказалось дело. Но выхода-то нет, придется работать…»
Кэб тряхнуло. Джон вдруг почувствовал, что дико устал, вымотался за этот отвратительный вечер, словно таскал мешки на фабрике. Он зевнул так, что зазвенело в ушах. «Лягу сейчас, – подумалось тоскливо, – как я сейчас лягу, закроюсь с головой и спать буду. К богам все. А завтра с утра – в Ганнвар». Зевая, Джон вынул из кармана блокнот, поднес к окну и в набегающем свете фонарей рассмотрел собственный рисунок. Несмотря на то что набрасывать его пришлось в темноте, вышло очень похоже: с расчерченной клетками страницы свирепо пучил глаза спрут, обрамленный завитушками щупалец. «Ганнварским профессорам должно понравиться, – заключил Джон. – Покажу историкам или искусствоведам. Может, и скажут что путное. А потом заявлюсь к декану и спрошу, давно ли работает у него в штате некий Х. Олмонд, доктор медицины. Вместе посмеемся… М-да, а вот девчонке той больше смеяться не судьба. Какая все-таки сволочь этот Олмонд».
Он бросил взгляд в окно, понял, что едет не туда, и, высунувшись, стал орать кучеру, чтоб проснулся.
6
Ворота украшал герб – на красном щите четыре зеленых книги, между ними пламенный вихрь и поверх него слова: «Огонь сильнее мрака». Книги, помнил Джон, обозначали первую четверку факультетов, то есть Магические Науки, Философию, Искусства и Юриспруденцию. Вихрь, конечно, посвящался Прекрасной Хальдер, которая двести с чем-то лет назад милостиво повелела основать цитадель знаний рядом со своей резиденцией. Ну а божественный девиз должен был напоминать любому и каждому о том, что огню просвещения суждено разогнать тьму невежества, и вообще – что спорить с богиней себе дороже.
При жизни Хальдер проводила в Ганнварском дворце всю зиму и большую часть весны. Студенты до сих пор шептались о том, что из ее покоев в подвалы университета вел тайный ход и время от времени Прекрасная навещала ученых, чтобы заправлять кровавыми оргиями, а наутро после таких оргий с черного хода вывозили зашитые в мешковину тела. Джон со скепсисом относился к этим историям, поскольку все более-менее серьезные историки сходились в одном: богиню люди интересовали исключительно в качестве энергетического ресурса.
Как бы то ни было, Владычица Островов действительно принимала участие в судьбе университета. Под ее началом ученые строили двигатели, работавшие на магических реагентах, проводили опыты по трансляции чар на большие расстояния, изобретали сотни волшебных устройств, маленьких, полезных в быту. И телепорты, и «глазки», и «эхоловы», и многое-многое другое – все это родилось здесь, в красно кирпичных стенах университета. Когда Хальдер погибла, все волшебные машины, работавшие на чарах, заснули вечным сном: некому стало снабжать магической силой разбросанные по Островам зарядные башни. Остались только артефакты, питавшиеся природным фоном: небольшие приборы вроде телепортов или боевых жезлов…
Репейник осторожно похлопал по карману, вспомнив, что так и не выложил из куртки шарики телепортов, и с усилием толкнул черную решетку университетских ворот.
Как всегда летом, кампус был почти безлюдным. Лишь прохаживались вдали у заросшего ряской пруда двое старшекурсников в мантиях да возился в кустах, подравнивая живую изгородь, садовник. Невысокие – красные, как и все здесь, – домики для студентов перемежались газонами, газоны пересекали оконтуренные битым кирпичом дорожки.
Прямо у входа стоял указатель – ощетинившийся табличками столб неизбежного красного цвета. Репейник провел несколько мучительных минут, разбирая вылинявшие надписи: по-видимому, все, кому надо, и так знали, где что находится, а чужакам это было ни к чему. Наконец, он нашел табличку с надписью: «Главный корпус», засек направление и отправился на поиски. Очень мешало то, что идти нужно было на северо-восток, по диагонали через весь кампус, а дорожки ползли исключительно под прямыми углами, не срезая, и хотелось, наплевав на все, топать прямо по стриженой траве. Но Джон не решался осквернить изумрудный газон. Приходилось менять курс, лавировать, давать крюка, и вскоре Джон полностью потерял ориентиры, заплутав между одинаковыми домиками, выкрашенными в раздражающе одинаковый красный колер. Завидев черневшую между кустами мантию, Репейник со всех ног кинулся к ее владельцу.
– Эй, дружище! – закричал он. – Стой! Да стой, тебе говорят!
Тот шел не оборачиваясь, словно не слыхал. Нагнав человека, Джон забыл об осторожности и схватил его за плечо
хам желторотый все как Рамоны сынок один раз сплоховал всю жизнь теперь плати камень на шее как же все надоело никаких поблажек еще и руки распустил ну подожди будут тебе семинары вылетишь вмиг
но тут же, спохватившись, отдернул руку. В височную косточку стукнула знакомая боль.
Человек обернулся. Джон увидел под квадратной шапкой лысый высокий череп, яростные глаза, и ниже – перекошенный, как от кислятины, рот.
– Что вам угодно! – без вопросительной интонации заорал новый знакомый Репейника.
– Простите, – сказал Джон, пятясь и поднимая ладони. – Я вот… дорогу хотел спросить. К главному корпусу. Думал – студент…
– Я, юноша, профессор Гаульсон! Декан факультета Естественных наук! А вот вас что-то не припомню, и, возможно, оно к лучшему. Если вы до такой степени обленились, что забыли, где находится главный корпус университета…
– Стоп-стоп, – произнес Репейник, совершая примирительные движения руками. – Я, видите ли, не студент. И даже никогда не был. Меня зовут Джонован Ре…
Профессор Гаульсон задрал брови.
– Посторонний? Тогда зачем вы здесь?
Джон потер ноющий висок. Неплохо для начала. Боги мертвые, надо же так все запороть.
– Я сыщик, – признался он. – Расследую, гм, своеобразное дело, в котором потребовалась консультация, ну… компетентного человека. На самом деле, – продолжал он, воодушевляясь, – именно вас мне порекомендовали, и очень хорошо, что…
– Кто? – резко спросил Гаульсон.
– Простите? – растерялся Джон.
– Кто меня рекомендовал?
– В-ваш коллега, – сказал Джон.
– Кто именно?
Времени на раздумья не было.
– Хенви Олмонд, доктор медицины, – выпалил Репейник.
Гаульсон подбоченился.
– Юноша, – насмешливо сказал он, – в университете Ганнвара нет медицинского факультета. Придумайте что-нибудь поумней.
Джон стиснул зубы.
– Ладно, – сказал он. – На самом деле никто вас не рекомендовал. Просто у меня есть один набросок, и надо, чтобы на него взглянул историк. Или хотя бы искусствовед.
Он вынул блокнот и показал профессору нарисованного спрута. Сейчас, на свету, рисунок казался значительно хуже, чем вчера.
– Я лично химик, – буркнул Гаульсон, однако блокнот взял. Приподняв очки, он с минуту щурился на каракули Джона.
– А-а, – наконец сказал он разочарованно, – узнаю, да. Это Па.
– Как?
– Па! – оглушительно рявкнул профессор и сунул блокнот Репейнику. – Вы что, глухой? Цивилизация Па, мифическое племя с якобы погибшего континента. Дурацкая легенда, ее обожают журналисты, неужели не слыхали?