Из кухни выглянула официантка. Джон поднял руку, подзывая. Заказал еще пива. Джил, навалившись на локти, разглядывала древесные узоры столешницы. Джон смотрел на черные волосы, разделенные косым пробором, на розовые кончики ушей, выглядывающие из прически. «Можно было бы попробовать какой-нибудь дурман подыскать для матери, – подумал он. – Тот же опий… Или магические стимуляторы… Хотя что это я – стимуляторы. Знаем, пробовали. Это все для развлечения, а для тех, кто жить не хочет, дурмана еще не придумали. Опий и вовсе та же смерть, только медленная. Да.
Никогда не делай добро, сказал он себе с усилием. Никогда не помогай упавшим. Даже если помощь нужна женщине, с которой ты когда-то делил постель. Даже если это – единственная женщина, с которой ты можешь что-либо делить.
А ведь она и впрямь спасла мне жизнь, – подумал Джон. – Вот проклятье».
– Послушай, я тебе помогу, – сказал он.
Джил повернула голову.
– Правда?
– Да. За мной должок.
Девушка кивнула.
– Узнаем, где лаборатория, – сдадим дела, – предложила она. – Ты – Фернаклю, я – аптекарю. Деньги получим, а дальше пусть сами разбираются. Как тебе?
Джон хмыкнул:
– А потом нас найдут Па и выпустят кровь. И руки отрежут.
– Не думаю, – сказала Джил почти весело. – Мой аптекарь… – Она осеклась. Как раз в этот момент принесли пиво. Джон терпеливо дождался, пока официантка расставит новые кружки, пока уберет старые, пока поменяет пепельницу, и только когда девушка ушла на кухню, он сказал так спокойно, как мог:
– Твой аптекарь – что?
– Неважно, – сказала Джил. – Забудь.
Джон сжал зубы. Разжал. Сжал. Разжал.
– Знаешь что, – сказал он, – это мне все не нравится. Честно говоря, уже жалею, что согласился. Пяти минут не прошло, а жалею. Что дальше-то будет, а?
Джил обхватила плечи руками.
– Хорошо, хорошо, – тихо сказала она. – Хочешь всю правду, вот вся правда. Аптекарь не только мне зелье даст. Он хочет вообще рассекретить валинар. Чтобы всем достался. И матери тоже. И мне. И тебе. Всем. Будем жить как эти, древние. Счастливые все время. Такая вот у него идея. Так он мне сказал.
Джон помолчал.
– Валлитинар, – сказал он.
– Чего?
– Вал-ли-ти-нар, – повторил Джон. – Так правильно.
– А я говорю?
– А ты говоришь – валинар. Все время.
– Ладно, – сказала Джил. – Пусть будет валлитинар.
Джон подумал.
– Так вот почему ты сказала, что если все расследуем, то неважно станет – рассказывать Иматеге правду или нет.
– Угу.
– Значит, счастливые все будем, говоришь?
– Угу.
Джон поднял брови.
– Сама в это веришь?
Джил вздохнула и взяла со стола кружку.
8
Она начала расследование с Ронида Кайдоргофа и Блорна Уртайла. Один жил в Шерфилде, другой в Рилинге; если ехать на поезде, попасть из одного города в другой можно всего за три часа. В первый же день Джил наведалась по обоим адресам и, конечно, нашла дома брошенными. Ей повезло больше, чем Джону, она не наткнулась на охранные заклинания и, что еще лучше, обнаружила в доме Кайдоргофа блокнот. В блокноте недоставало страниц, но на первом листе угадывались очертания букв, энергично продавленных грифелем. Джил положила поверх листа восьмушку папиросной бумаги, крепко прижала и закрашивала карандашом, пока не выступили призрачные силуэты слов.
Разобрав надписи, Джил поняла, что перед ней три адреса – все три в Дуббинге. Русалка обрадовалась легкой добыче и тут же взяла билет на дирижабль в столицу, чтобы поскорей наладить слежку. Кайдоргоф, Уртайл и Майерс были, очевидно, дружны меж собой, поскольку сняли квартиры в одном районе и вместе ходили пить пиво в кабачок неподалеку. Во время таких походов Джил и обследовала их жилища.
Нельзя сказать, чтобы увиденное ее обескуражило, но отрезанные руки и содранная кожа указывали на то, что все трое – никакие не ученые, а очень и очень серьезные люди, которые не станут церемониться, застав дома взломщицу. Все трое, как и Олмонд, бросили дома в большой спешке и жили на съемных квартирах весьма скромно: из вещей – лишь белье да бритвенные приборы. Впрочем, не только. В ящике стола у Майерса лежали обернутые тряпицей скальпели, причем тряпица была вся в ржавых пятнах, а в шкафу Кайдоргофа висела пеньковая веревка, грязная и лохматая от частого употребления. И, конечно, у каждого нашелся золотой диск с изображением Великого Моллюска.
Хенви Олмонда Джил нашла случайно: он зашел в кабак и подсел к тем троим, а русалка в этот момент наблюдала за ними, расположившись в дальнем углу и потягивая воду с лимоном. Выследить Олмонда было просто, Джил узнала, где тот живет, и решила понаблюдать за ним еще, но тут появился Репейник. На ее глазах Олмонд выпустил в сыщика разряд боевого жезла, и девушке пришлось выбирать: продолжать слежку или спасать Джона.
– До кэба на себе тащила, – добавила Джил. – Ну и тяжелый ты… когда без памяти.
Джон рассеянно кивнул, глядя в окно. Они ехали мощеными улицами старинной части Дуббинга. За окном проплывали серые от времени каменные стены, жались друг к другу узкие дома со стрельчатыми окнами. Вдалеке сложно и мелодично били башенные часы. Дождь барабанил по кожаному верху коляски, отчего внутри было очень уютно. От Джил пахло кувшинками.
– А где-нибудь в Твердыне тебя бы из кабака выгнали, – усмехнулся Джон. – В полиции бы сидела и объясняла, отчего без мужа из дома вышла.
Джил пожала плечами.
– Если бы не Хальдер, у нас то же самое было бы. Она же бабам все разрешила. И ходить в одиночку. И штаны носить, и вообще. Хоть что-то хорошее после нее осталось.
– Не знаю, насколько оно хорошо… – протянул Джон задумчиво.
Джил махнула рукой.
– Да ну тебя. Давай лучше все повторим.
Джон поскреб щетину.
– В чужие дома больше не лазаем, – начал он. – Стратегия теперь другая: круглосуточная слежка. Ищем укрытие перед домом, денно и нощно дежурим, глаз с дверей не спускаем. Как только клиент выходит – идем следом.
– Ага.
– Начинаем с Кайдоргофа, потому что ты что-то там нашла…
– Чердак. Дом с чердаком. Напротив. Чердак не заперт.
– …Отлично. Раз такое дело, садимся на чердаке и ждем.
Джил разглядывала носки сапог.
– Только с трудом представляю, – добавил Репейник, – как это мы вдвоем за ним прокрадемся. Двоих легче заметить, чем одного.
– А увидишь, – сказала Джил, выглянула в окно и застучала в стенку кэба. – Тпр-р! Стой! Проехали!
Они вышли под дождь, причем Джон тут же поднял до ушей воротник куртки (на нем по-прежнему была та самая, излюбленная куртка с множеством карманов), а Джил распустила и взъерошила волосы, подставляя дождю голову. Перед ними возвышалось старинное, довоенной постройки, здание – наверное, то был один из первых доходных домов столицы. По углам крышу венчали острые башенки. У входа восседали спесивые каменные львы.
Джил, облепленная мокрыми волосами, налегла на тяжкую дверь, прошла, роняя капли на клетчатый пол, кивнула заспанному консьержу. Легко ступая, она поднялась на третий этаж, а Джон, отряхиваясь и утирая лицо, топал следом. Повозившись с замком, Джил отперла и распахнула дверь, пропуская Джона.
– Входи.
Испытывая странный трепет, Джон шагнул через порог. Пахло в квартире хорошо: чуть-чуть мастикой для полов, слегка – свежим хлебом и, разумеется, слабо, но отчетливо – кувшинками. В прихожей висело зеркало, отражавшее стройную темноволосую девушку и плечистого мрачноватого мужчину, небритого, с отросшей, падающей на глаза челкой. Налево была кухня, направо – светлая комната, и Джон, сбросив ботинки, прошел в эту комнату, подивившись кружевным занавескам, уставленному бутылочками трельяжу и лоскутному коврику на полу.
Кровать у Джил была узкая, не для двоих. Рядом с кроватью притулился комодик, а на комодике лежал, подогнув передние лапы, черный кот с белой манишкой. При виде Джона кот округлил глаза и наклонил голову вбок. Джон протянул руку. Кот вдумчиво понюхал пальцы и вдруг еле слышно замурлыкал; Джон счел, что принят в дом.
Джил прошлепала босыми ногами к комоду, выдвинула ящик и принялась выбрасывать на кровать одежду: брюки, кожаную безрукавку, какую-то фантазийного покроя кофточку. Тут же она стянула мокрое платье и стала облачаться в то, что валялось на кровати, одеваясь быстро, деловито. Кот в это время задрал ногу и занялся гигиеной.
Застегнув последнюю пуговицу, русалка скользнула к трельяжу и, орудуя щеткой, расчесала мокрые волосы. Присев, запустила руку в ящик, что-то там со звоном переставила и вынула небольшой конвертик серой бумаги. Из конвертика на ладонь высыпались засушенные плоские цветы – бледно-фиолетовые с желтым. Придирчиво осмотрев их, Джил выбрала две веточки, одну оставила себе, а другую протянула Джону.
Сыщик взял, пригляделся. Фиолетовые соцветия на поверку оказались листьями: узкие, с зубцами по краям, они выглядели точь-в-точь как бутоны. Настоящие же цветы были желтыми, вытянутыми, похожими на языки пламени.
– Цветок один оторви, – велела русалка, – и в рот положи. Еще сказать надо: «видимо-невидимо».
– Это что? – Джон понюхал веточку, но ничего не учуял.
– День-и-ночь.
– День-и-ночь? Марьянник?
– Ага. На могиле рвала, все как надо. – Джил заметила выражение на лице Джона и поспешила добавить: – Да не сомневайся. Могилка безымянная, собирала после заката. Побегать пришлось, пока нашла. Зато теперь ни одна собака не почует.
– Джил, я, конечно, все понимаю, – начал Репейник, – но деревенская магия…
Девушка нахмурилась.
– Опять за свое, – сказала она. – Плащ-невидимка знаешь, сколько стоит? А сколько за него сроку дают, помнишь? Ты вот амулетик мой снял? Снял, ага, боишься спалиться-то. Ну, так на сколько за плащ посадят?
Джон пожевал губами, вспоминая.
– Маскирующие магические устройства, – нехотя сказал он. – Использование устройств не допущенными к эксплуатации лицами, а также применение таковыми лицами оных устройств в личных, корыстных целях, – он сглотнул, перевел дух и продолжил, – …карается тюремным заключением от семи до двенадцати лет. Согласно решению суда. Плюс конфискация.