– Во! – кивнула Джил. – А тут цветочек. Найдут – скажешь, от моли в карман сунул. Если найдут еще.
Джон почесал затылок и не нашелся, что ответить.
– Попробуй, – напомнила Джил.
Сыщик вздохнул, оторвал от ветки цветок и положил в рот. У лепестков был легкий горьковатый вкус, словно у чаинок.
– Жевать можно? – спросил Джон.
– Нужно. Проглотить надо. И еще «видимо-невидимо» скажи.
– Видимо-невидимо, – повторил он, подозревая, что вид имеет донельзя глупый. Джил, однако, ухмыльнулась и тоже сунула в рот цветок марьянника. Джон покачал головой.
Деревенские жители всегда умели использовать природную магию, хоть и не знали волшебных приборов сложней ладанки. Травы, сорванные и засушенные определенным образом; узлы на конопляных веревках и шнурках сыромятной кожи; расплавленный воск, мед, дождевая вода; гвозди, подковы, битое стекло, песок и дырчатая речная галька. И, конечно, заговоры, наговоры, сотни, тысячи колдовских стихов и напевов.
«В чистом поле ива, на иве птица гнездо вила, – вспомнил Джон материнский голос, – несла яичко морем, в море уронила…» Как дальше, он забыл; помнил только в конце: «Руки мои – крылья, глаза мои – стрелы, век тебе меня любить, век меня не забыть». Мать сама не своя была до народных заклинаний, много путешествовала, выспрашивая новые, платила иногда большие деньги какой-нибудь замшелой карге, чтобы та научила магической песне. Конечно, это было давным-давно, в Твердыне, во времена материного девичества. Ведлет, а вместе с ним и его жрецы смотрели благосклонно на мелкое колдовство, вершившееся в народе. В самом деле: страна огромная, врачей на каждую деревеньку не напасешься. Кто заговорит грыжу? Кто излечит зубы? Кто примет роды, поднимет на ноги скотину, уймет лихорадку, сгонит ячмень на глазу? Деревенские знахари, колдуны и ведьмы – вот на ком держалось при Ведлете благоденствие народа.
Джон поднес к лицу тонкую, до прозрачности высушенную ветку соцветия. Теперь он различил запах – теплый, уютный аромат сена, аромат летнего полдня. Сыщик покрутил цветок в руках, краем глаза уловил движение: кот неслышно спрыгнул с комода, подошел, ступая по гладко застеленной кровати. Потянулся носом к цветку. Джон какое-то время смотрел, как он обнюхивает ветку, слегка потираясь об нее усами. Потом осторожно погладил животное. Кот благосклонно уркнул, зашел боком, выгнул спину. Джон стал гладить блестящую шерсть, чувствуя, как отдается в руке мерный рокот.
«Любит меня зверье. Вот бы с людьми так… Хотя если подумать – оно мне надо, с людьми? Этот вот котяра ничего особенного не ждет, гладят его – он и рад, а если еще сосиску дадут – вообще красота. Люди так не могут. Они всегда хотят чего-то еще, им недостаточно просто быть рядом. А ведь люди совершенно не умеют гладить друг друга, – подумал он с удивлением. – Просто так, из удовольствия – никогда. Обязательно что-нибудь надо при этом думать. Например: вот я, мужчина, глажу свою женщину, она моя, она красивая и моя, надо бы купить ей что-нибудь, чтобы не было стыдно перед соседом. Или: вот я, отец, глажу своего сына, надо бы поменьше гладить, а то распустится, сопляк, и так двоек из школы наприносил, меня, небось, в детстве не гладили, а только подзатыльники давали; дать, что ли, и этому сейчас, чтоб знал… Или: вот я, женщина, глажу своего мужчину, он у меня такой, что ах, и все обзавидуются, повезло так повезло, не то что Милли из прачечной с ее алкашом. Или…»
– Эй, – послышался чей-то голос. – Я тут. Ты где?
Джон вздрогнул. Только сейчас он осознал, что на время абсолютно забыл про Джил. Забыл, несмотря на то, что находился в ее собственной квартире, а сама девушка стояла рядом: руку протяни – коснешься. Он виновато обернулся. Джил сидела все там же, перед трельяжем у окна, и глядела куда-то в сторону. В руках она крутила свою веточку.
– Я здесь, – сказал он. Джил повернула голову на голос.
– Вот так оно и работает, – сказала она. – Пока не заговоришь – про тебя не вспомнят.
Джон сощурился. Почему-то никак не удавалось посмотреть Джил в лицо: словно глаза слепило ярким солнцем. Да и не хотелось, в общем-то, смотреть ей в лицо. Больше всего хотелось глядеть на ветку дня-и-ночи в руках, на ветку, фиолетовую с желтым, сухую и ароматную…
Джил щелкнула пальцами.
– Очнись, Джонни. Опять не вижу.
Репейник потряс головой.
– Пока не заговоришь, значит? – переспросил он. – Д-да… Смотри-ка. Только как мы теперь вдвоем работать будем, если я тебя не… – Он замолк, пытаясь вспомнить, о чем только что говорил. И с кем. С кем? Он говорил с кем-то?..
Снова Джил вынырнула из небытия. Шагнула близко к Джону, словно в тумане, вытянула руки, нашла его плечи, обхватила, наклонила голову и проговорила:
– Видит мышь, и сова, и болотная змея. Кот, и кошка, и ты немножко.
И все снова стало как прежде. Морок исчез, Джил была рядом, живая и настоящая – пожалуй, даже слишком настоящая. Джон вдруг обнаружил, что держит ладони на ее талии. Русалка выскользнула из объятий, пошла в прихожую. Крикнула, надевая длиннополый черный редингот:
– Давай сейчас к тебе. Возьмешь, что надо, и на место поедем.
Кот вякнул. Раздраженно поведя хвостом, он напружинился, метнул длинное тело на подоконник и там развалился, чтобы как следует вылизать брюхо.
На улице кэбмен долго смотрел на них как на пустое место, силясь понять, откуда взялись перед его каретой двое людей, чего они хотят и почему так сердятся. Отъехав, он все время сворачивал не туда – забывал, что везет клиентов. Приходилось колотить в стенку и кричать. Один раз кэб вдруг остановился, а в открывшуюся дверь полезла толстуха в пышном платье и с зонтиком – кучер хотел взять пассажира, забыв о том, что уже везет двоих. Джил засмеялась. Толстуха, внезапно для себя заметив попутчиков, взвизгнула, вывалилась из коляски и с треском захлопнула дверь. Кучер покатил дальше, пропустил, разумеется, Джонов адрес, а когда сыщики вышли, рванул с места, не взяв плату – между прочим, три с полтиной форина.
– Потеха, – задумчиво проговорил Репейник, глядя вслед уходящему кэбу. – И часто ты так?
Они стояли на набережной Линни. Дождь кончился, из-за туч выглянуло невеселое солнце, и река чешуйчато блестела, подергиваясь от ветерка мелкой рябью.
Джил пожала плечами.
– Моя воля – каждый день бы так ходила. Но нельзя.
Они стали подниматься к Джону.
– Почему нельзя?
Джил шла по лестнице, ведя рукой по стене.
– Чары силу тянут. Ослабею, болеть начну.
– Вон оно что.
– Да не бойся, – засмеялась Джил, – через полчаса кончится. На целый день – всю ветку сжевать надо.
– Целый день! – До Джона вдруг дошло. – Так вот как ты к этим упырям в квартиры забиралась. Невидимкой-то легко домушничать небось?
– Догадливый ты, Джонни…
Любой знал: магия, заключенная в машинах, постоянно истощалась. Ее требовалось пополнять, подзаряжать волшебные устройства. Когда-то для этого существовали башни. Теперь, когда башни стали бесполезными памятниками архитектуры, работали только те машины, что впитывали магию из атмосферы, накапливая ее в кристаллах – мелких, слабосильных. А вот народная магия не нуждалась в башнях: источником магии был сам человек, он же служил накопителем. Травы и заговоры лишь концентрировали слабые природные силы человека – так линза собирает в точку солнечные лучи.
Примерно таким же образом творили магию боги. Только их способность управлять чарами была развита в тысячу раз сильнее людской. Впрочем, боги предпочитали не тратить свои силы, а брать их у подданных.
Джон отпер дверь, пропустил Джил вперед, а сам задержался, чтоб извлечь из почтового ящика плотную стопку газет: два номера «Утреннего Времени» и «Часового» и один – «Еженедельного Зеркала». Вытащив газеты, Репейник захлопнул дверь. Раздался знакомый щелчок пружинного замка, но к этому звуку примешался другой, незнакомый: лязгающий стук и затем – шорох.
Джон нахмурил бровь, огляделся и, не найдя ничего подозрительного, догадался посмотреть глубже в ящик. На дне притаился почтовый конверт. Джон вынул письмо – толстое, с чем-то увесистым внутри, – надорвал и заглянул внутрь.
– Что там? – подходя, спросила Джил.
– «Глазок», – ответил сквозь зубы Джон. – Интересно, кто прислал.
Он сунул в конверт руку, окончательно порвав серую бумагу, и вытащил то, что находилось внутри. На ладони у него лежал прибор, напоминающий монокль: линза в диковинной золотой оправе. Оправа состояла из нескольких мелких деталей, соединенных шарнирами и плотно друг к другу пригнанных. Сбоку от линзы отходил короткий, не более половины ре, шнурок, на конце которого сверкал золотой шарик величиной с маслину.
– Тебе правда интересно, кто прислал? – удивилась Джил. – Фернакль же. Ясней ясного.
Джон стиснул челюсти.
– Это была ирония, – сказал он.
– Дай-ка глянуть, – попросила русалка. – Никогда не видела.
Джон отдал «глазок» девушке, и та сразу принялась вертеть прибор в руках, нажимая на золотые сочленения и всматриваясь в стеклянное око линзы.
– Магическое устройство связи, – сказал Репейник мрачно. – От трех до семи лет с конфискацией.
– Куда здесь говорить-то?
– Сюда. – Джон поймал болтавшийся на шнурке золотой шарик.
– Валяй. – Джил вернула прибор. – Вызывай. Я пока чайник поставлю.
И она, цокая подковками сапог, ушла на кухню. Джон посмотрел ей вслед, вздохнул и поплелся в гостиную. Сев на диван, он какое-то время приглядывался к линзе, потом хмыкнул и нажал незаметный с первого взгляда рычажок. Сбоку оправы с механическим треском выдвинулся маленький дополнительный окуляр. Внутри окуляра тоже была линза, похожая на хрустальное чечевичное зернышко. Повозившись, Джон сумел отогнуть ногтем другой рычажок, еще мельче и незаметней первого. Теперь с другого бока оправы красовался короткий золоченый хвостик: это была опора. Джон поставил прибор на столешницу, придал ему с помощью опоры устойчивое положение и взял в руку шарик на шнурке.