– А вот когда ты одну девчонку решил спасти заколдованную, то полдеревни полегло, – закончила Джил. – Все ясно. Можешь дальше не говорить. Давай лучше на улицу погляди. Я тут… Сейчас вернусь.
Джон, покряхтывая, подполз ближе к окну и стал смотреть вниз, а Джил встала и, пригибаясь, ушла в темноту. Потом где-то недалеко зажурчало. Джил была девушкой простой, без предрассудков, и если ей случалось безвылазно сидеть несколько часов кряду на холодном чердаке, то… «Кстати, и мне надо бы», – спохватился Джон.
– Работаю я не для того, – бросила Джил, вернувшись и садясь на матрацы. – Не для добра.
– А для чего? – рассеянно спросил Джон. На улице никого не было, только одинокий фонарщик маячил вдали, гася ради экономии каждый второй фонарь.
– Я доказать хочу.
– Что доказать-то?
Джил засопела.
– Что человек, – сказала она наконец. Джон оторвался от созерцания улицы и удивленно глянул.
– Как?
Девушка сжала губы.
– Я ведь кем была? – тихонько спросила она. – Сначала – соплюха обычная, деревенская. Потом – монстрой стала, страшилой. Всех пугала, все от меня бегали. Потом ты пришел… Ну, да… Хорошо было.
Джон сглотнул.
– Хорошо, – продолжала русалка, – да только кто я тебе была? Как, знаешь, есть болезнь такая. У кого кислоты много в желудке – тем воду надо пить. Лечебную, соленую, с курортов. Каждый день, хочешь не хочешь. Любишь не любишь. Вот и я тебе вроде той воды лечебной… Думаю.
– Джил, – сказал Репейник, – да ты что?
Та повела рукой.
– Не знаю. Не обижайся. Может, у тебя все по-другому. Но я именно такое чуяла. С моей стороны. Выходит, опять не человек. Лекарство для тебя. Или игрушка.
– Я… – начал Джон, но Джил не слушала.
– А потом меня в Гильдию привел, – продолжала она. – И вот тут все на место стало. Потому что польза от меня началась. Понимаешь? От меня, от того, что делала. Как у всех людей. Не от этого, – она показала, раскрыв рот, на растущие клыки, – не от этого, – ткнула пальцем вниз, между ног, – а от этого. – И постучала по голове.
Репейник прочистил горло.
– Знаешь, Джил, – сказал он, – ты дура.
Она нахмурилась. Джон встал и стукнулся головой о стропила.
– Но я тебя любил, как никого в жизни, – закончил он. – И, если бы не вся эта история с Гильдией, никогда бы не отпустил.
Он пошел, оступаясь, в темноту. Дойдя до дальней стенки, долго стоял, отливая. Потом – еще стоял, глядя перед собой. Вот и поговорили. Спустя столько времени. «Ну что, Джон Репейник, не повезло тебе с женщиной. Бывает. В следующий раз, может, повезет больше. Поедешь в другую деревню. Найдешь другую русалку. Авось попадется не совсем дикая, будет слова понимать… Зато таких вот штук не выкинет. Я-то думал, она из-за придирок моих бесконечных ушла, а оно вон как, оказывается. Вроде воды лечебной. Игрушка…» Он сжал зубы.
– Эй, – донеслось от окна.
Джон не ответил.
– Эй, – повторила Джил и немного погодя добавила: – Ну, Джонни.
Он вздохнул и пошел обратно. На полпути нога попала в какую-то яму, он потерял равновесие и понял, что падает. Взмахнул руками и неожиданно схватился за что-то мягкое, теплое, очень надежное. Его удержали. Джон выкарабкался на ровное место. Джил в темноте обняла, прижалась. Пахнуло кувшинками. Джон осторожно положил руки ей на талию.
– Прости, – сказала Джил.
– Ладно, – сказал он.
Они постояли еще.
– Пойдем? – спросила она.
– Ну хорошо, – сказал Джон. – Пойдем.
Они пошли рядом, в обнимку, а когда подошли к окошку, то опустились на груду матрацев и стали целоваться. Вокруг стояла тишина, только порой слышался мышиный шорох. Джил прижималась к Репейнику все тесней и целовала все жарче, а потом откуда-то с улицы, снизу, донесся негромкий деревянный хлопок. Джил мгновенно отпрянула, приникла к окну, и Джон увидел желтый отсвет в ее глазах.
– Вышел! – хрипло выдохнула она. Джон глянул на улицу. От подъезда скорым шагом уходил человек в длинном пальто и широкополой шляпе. Он сутулился, лица не было видно, и Репейник успел разозлиться на Джил, что прервалась из-за ерунды, а может, пожалела о случившемся и повод искала… Но человек обернулся, посмотрел вверх – линзы! бородка! – и Джон с раскаянием вспомнил, что зрение русалки гораздо лучше человеческого.
Кайдоргоф повел плечами, зябко сунул руки в карманы и свернул за угол.
– Уйдет! – застонала Джил. Она вцепилась в раму окошка. Раздался треск ломаемого дерева, Джону в лицо брызнули чешуйки засохшей краски. Джил отбросила вырванную с корнем раму, схватилась за стропила и, качнувшись, проскользнула в ощетинившийся гвоздями оконный проем. «Стой!» – успел выкрикнуть Джон, но русалка пропала. Репейник высунулся наружу и увидел, как Джил, обняв водосточную трубу, скользит вниз. В нескольких ре от земли она спрыгнула, перекатилась и бросилась в погоню. В ее движениях не было показной ловкости, как у цирковых акробатов, – только гибкая звериная прыть.
Добежав до угла, русалка обернулась и взмахнула рукой: скорей!
Джон опомнился. Не было и речи о том, чтобы лезть в окно, – узко, да и не сможет он так. Вскочил, добежал, спотыкаясь и гремя, в темноте до двери. За спиной что-то падало, грохотало – видно, задел какую-то большую кучу хлама, и та развалилась. Прыгая через две ступеньки, Репейник слетел вниз по лестнице. Вывалился на улицу, понесся к перекрестку. Джил, увидев сыщика, нетерпеливо всплеснула руками, побежала за угол. Пришлось догонять.
В лицо толкал ветер, брусчатый тротуар цеплял за ноги. Мимо проносились темные, потухшие витрины, тень от фонарей под ногами то удлинялась, то вновь укорачивалась. Джил, добежав до следующего перекрестка, свернула в тень, встала как вкопанная и сделала упреждающий знак рукой. Джон, из последних сил пытаясь не топать, подбежал и встал рядом, жадно дыша.
– Долго ты, – шепнула Джил. Она совсем не запыхалась.
– Ну… извини… – прохрипел Джон. – По стенам… лазать… не обучены…
– Ш-ш! Вот он…
Джон глянул вдоль улицы. Кайдоргоф шагал впереди, опережая сыщиков на полсотни ре – шагал все так же ровно, не оборачиваясь, но Джон теперь знал, чего стоит показная беспечность па-лотрашти.
– День-и-ночь с собой? – спросила Джил еле слышно.
Джон сунул руку в боковой карман. Он точно помнил, что клал туда цветы марьянника, но вместо ожидаемой сухой, чуть колючей ветки пальцы встретили на самом дне какой-то мелкий мусор. Джон вытянул щепотку из кармана.
– А, м-мать, – сказал он сквозь зубы. – Раздавил. В труху. И высыпалось почти все… А то, что днем съели, уже кончилось?
– Эх ты. – Джил достала свою веточку, оторвала половину, протянула Джону. – Жуй давай. Конечно, кончилось. Пять часов прошло.
Джон, давясь, проглотил марьянник.
– Видимо-невидимо, – сказал он.
– Видимо-невидимо. – Джил сплюнула цветочный черешок. – Все, пойдем.
– Погоди, – Джон придержал ее за рукав, – а заговор? Ну, чтобы друг друга не потерять?
– Точно, чуть не забыла…
Она скороговоркой нашептала про мышь, сову, кота и кошку – и тронулась в путь. Джон, стараясь дышать ровно, двинулся вслед.
Поначалу было странно идти вот так, не скрываясь, посреди улицы за Кайдоргофом, который в любую секунду мог обернуться и увидеть преследователей. Но Джил ступала уверенно, не таясь, и уверенность ее мало-помалу передалась Джону.
Они шли по мокрой от дождя брусчатке, скользкой, отполированной миллионами ног. Мостовая была древней, она помнила времена, когда городом и всей страной правила богиня, когда магия была законной и почти бесплатной, словно вода. Те времена прошли, потом началась война, с неба сыпался огненный град и лился огненный дождь. Люди бежали по мостовой, падали и оставались лежать, а дома вокруг превращались в горы дымящегося шлака. Затем был голод, была нищета. Энландрия, словно искалеченный зверь, силилась подняться на ноги, а камни лежали здесь – так, как их положили при Хальдер, основательнице Дуббинга…
Кайдоргоф шагал с упорством заведенной машины. Однажды он остановился, чтобы раскурить трубку, и Джон был благодарен за эту передышку, поскольку ступни молили о пощаде, а во рту пересохло. Но передышка быстро кончилась. Лжеученый, попыхивая трубкой, вновь пошел своей дорогой – бодро, неустанно, и Джил пошла вслед. Пришлось и Джону. Несколько раз им попадались навстречу припозднившиеся гуляки, и один, выписывая кренделя, едва не налетел на Репейника – тот еле успел увернуться.
Вокруг громоздились доходные дома, украшенные статуями, таинственными и даже страшноватыми ночью. Окна кое-где тлели желтым светом, но в большинстве были темны: горожане экономили дорогой керосин, а с газом в этом районе, видно, снова начались перебои. Муниципальные инженеры никак не могли наладить новую патентованную систему освещения – газовый рожок, несмотря на все технические ухищрения, оставался вещью ненадежной и взрывоопасной. Потому-то никто не спешил выкидывать старые, но безотказные керосиновые лампы, светившие из-под шелковых абажуров уютным желтым светом. Джон вспомнил свой торшер, по инерции в памяти возник диван и все, что с ним могло быть связано. Репейник сплюнул насухую и решил думать о чем-нибудь другом, но рядом шла Джил, и все мысли закономерным образом возвращались к ней.
– Свернул наш клиент, – заметила вдруг русалка.
– К реке, похоже, идет, – предположил Джон. – Айда за ним в переулочек.
И точно, Кайдоргоф оказался в переулке, грязном, пропахшем человеческой мочой и крысиным дерьмом. Над головой угрожающе нависали ветхие балконы, под ногами шуршало и хлюпало. Из раскрытых окон неслись звуки: кто-то храпел, кто-то сонно бурчал, на верхнем этаже шла ругань – дуэт женского визга и мужского пьяного баса.
С облегчением выбравшись из пещерной тьмы, сыщики очутились на берегу Линни. Здесь река была полноводной, широкой, набережная возносилась над черной водой на два человеческих роста, а приземистые одноэтажные дома, стоявшие вдоль берега, смотрели на людей маленькими квадратными окошками, похожими на крепостные бойницы.