Джон выпрямился, отошел к окну и закурил.
На душе было погано.
Если бы он начал стрелять на секунду раньше, Иматега, возможно, остался бы жив. Конечно, Джон, стреляя, мог зацепить невидимого доктора, или его все-таки убили бы Олмонд с Кайдоргофом, размахивая в поднявшейся сутолоке мечами. Но не было бы этого мерзкого чувства, когда жмешь на спуск, дерешься, бежишь – понимая, что все равно безнадежно опоздал и никаких шансов уже нет.
«Джил, – вспомнил Репейник, – ведь она с самого начала рвалась к Иматеге – надавать по шее, схватить, утащить, спасти… А я удержал. Зачем? Боялся за нее? Ох, вряд ли. Знал ведь, на что способна девчонка: бьется как зверь, да еще и марьянник, и зрение ночное. Нет, тут другое было. Хотелось доктора проучить. Вот будь честен с собой, Джон: хотелось ведь? Дурака этого в ворованном плаще, самоуверенного, ни к чему не годного – мордой в грязь ткнуть, пускай в беду попадет хоть раз по-настоящему, пускай в силках повисит вниз головой. Палкой по зубам пусть отхватит. Может, поумнеет тогда, перестанет у нормальных людей под ногами путаться.
И я ведь чувствовал себя правым, – думал Джон, остервенело затягиваясь. – Законы вывел: не лезь к людям, не бросайся на помощь, не поднимай упавшего – иногда тому полезно полежать… Не будь добреньким, сыщик! От добра добра не ищут. Вот, пожалуйста, все на этот раз по правилам. И опять – куча трупов и никакого добра. Разве что Олмонда захватили, но это уже, скорее, заслуга Джил, которая его парализовала.
Да, Джил… Смотри-ка: всю ночь на взводе, бегала, дралась, едва не погибла, Иматегу на глазах у нее разделали – и ничего, дрыхнет. Хотя она как раз на своем веку такого навидалась: и людей разделанных, и драк, и всякого. Впрочем, я ведь тоже не вчера родился – а вот пробрало.
Проклятье. Жалко мне этого тюфяка, вот что. Сидел себе доктор в кабинетике, чаи гонял, книжки пописывал, и самое худшее, что могло с ним случиться, – выговор от декана. Сейчас бы в кровати валялся, в сотый раз собственную брошюру перечитывал от бессонницы. А теперь лежит мертвый, и крысы, небось, уже подбираются». «Мама здесь песок где вода», – вспомнил Джон. Его передернуло.
«И во всем этом виноват я…
Ну-ну, – сказал он себе, сворачивая вторую самокрутку. – Не надо так-то уж на себя все валить. Иматегу зарубил Олмонд. Зарубил, потому что доктор выказал достаточно прыти, чтобы нас выследить, и недостаточно мозгов, чтобы оценить ситуацию. Ведь ты его от участия в деле отговаривал? Отговаривал. Опасности всякие описывал? Описывал, еще как. Ну, и в чем дело? Бери пример с Джил, ложись спать. Два часа пройдет, ее разбудишь, сам ляжешь, а утром все по-другому покажется. (Так, а часы мои где? Проклятье… Посеял, видно, в этой кутерьме. Как я время-то отмерю? Придется наугад.) Да, ложись спать, а завтра найдутся дела поважней. Олмонда вон допрашивать, например».
Он торопливо докурил, разогнал дым ладонью и стал прохаживаться взад-вперед у окна. Было тихо, лишь похрустывал мусор под ногами да вздыхала порой во сне Джил. Олмонд звуков не издавал – не то заснул, не то потерял сознание, а может, просто валялся, наслаждаясь искусственным счастьем от валлитинара. «Ну, ничего, сволочь, с утра займемся тобой – никакое зелье не поможет».
Джил что-то пробормотала, не просыпаясь. Джон подошел к алтарю, посветил, прикрывая огонек ладонью. Во сне русалка повернулась на спину, наброшенный редингот уполз вниз и готов был свалиться на землю. Джон подхватил его, укрыл спящую. Джил повела головой и засопела. Сейчас она была похожа на маленькую девочку: полуоткрытые губы, пушистые ресницы, беззащитный лоб. Джон не удержался и погладил ее по плечу, ощутив сквозь ткань мягкость девичьего тела. Провел ладонью дальше, вниз по предплечью, но вдруг наткнулся на что-то твердое, округлое; на ощупь точно речной камень-голыш. Что-то было в кармане у Джил. Часы? Вот и славно, заодно можно глянуть, сколько времени. Джон осторожно запустил руку в карман редингота и вынул то, что там пряталось.
Но это были не часы. Это был «глазок», неизвестно как попавший к Джил в карман. Хотя почему неизвестно… Джон тупо разглядывал «глазок» в неровном свете масляного светильника, вспоминая, как стоял в прихожей собственной квартиры перед насквозь промокшим Иматегой; как открыл доктору дверь, выпуская; как тот попросил не забывать, а Джон сказал, что они не забудут, и доктор запахнулся, обрызгав Джона с ног до головы дождевой водой, и побрел вниз по лестнице – якобы прочь, домой, в тепло, а на самом деле собрался ждать сыщиков внизу, невидимый, скрытый дурацким плащом; и Джон глядел ему вслед, долго, с полминуты или даже больше… В общем, у Джил было вполне достаточно времени, чтобы заглянуть в комнату и взять со стола «глазок».
Джон вздохнул и спрятал прибор за пазуху.
В этот момент Джил вдруг раздирающе вскрикнула, взмахнула руками. Села, тяжело дыша и озираясь. Увидев Джона, перевела дух и прижала ладонь ко лбу.
– Приснилось, – объяснила она.
– Угу, – сказал Джон.
С ней бывало такое раньше – часто бывало.
Джил оперлась на руки и потрясла головой.
– Что, уже… заступать пора?
– Да вроде рано, – сказал Джон. – Двух часов не прошло.
Но Джил спустила ноги с алтаря и села, поеживаясь. Редингот с шорохом сполз на землю.
– Знаешь, давай ты спи, – сказала она глухо. – Я посторожу.
Джону не хотелось ложиться на алтарь, но, когда он притронулся к камню, тот оказался теплым – Джил нагрела, пока спала. Репейник забрался на него с ногами, свернулся клубком и подложил руку под голову. Он хотел еще раз обдумать все, что случилось, но на него мгновенно обрушился сон.
11
Утром они долго отмывали в речке лица и руки, до шершавой красноты терли в холодной воде кожу, скребли песком кровавые потеки. Как могли замыли пятна на одежде. Повезло: запекшаяся кровь была почти неразличима на темной ткани. Сыщики недаром одеваются в серое и черное.
Затем Джил ушла в деревню, а Джон остался наедине с Олмондом. На всякий случай он сразу же вынул револьвер, взвел курок и уселся напротив па-лотрашти, упершись спиною в стену и направив ствол на лжеученого. Олмонд вначале глядел на Джона, едва заметно улыбаясь, но потом утратил интерес и стал смотреть в потолок. Был он так же нем и неподвижен, как вчера, хотя ремень врезался в распухшие запястья, а на скуле подплыл багровый синяк.
Джон с полчаса просидел у стены, целясь в Олмонда, а потом ноги затекли, и он принялся ходить вокруг. Со стыдом вспомнил, что в барабане все патроны – стреляные. Вынул последнюю обойму, перезарядил нечищеный револьвер.
Было скучно и тревожно.
Джил вернулась часа через три, довольная, с мешком за плечами. В мешке обнаружился душистый серый хлеб, свежие яйца с коричневой скорлупой, шмат копченой грудинки в газетном свертке и даже картошка: чистые здоровенные клубни, гладкие, в самый раз запекать на костре. Вокруг пояса Джил несколько раз обвила толстую мохнатую веревку.
– Сейчас привяжем красавца, – объяснила она в ответ на удивленный взгляд Джона.
– Здорово, – одобрил Репейник. – Как тебе столько достать удалось? Я думал, народец тут прижимистый.
– Здесь же не глухомань какая. Деревня большая, магазин есть.
Джон хмыкнул. Пока он раскладывал на алтаре продукты – будто запоздалое подношение мертвой богине, – Джил подтащила Олмонда к одной из колонн, когда-то облицованной зеркальными плитами, а теперь голой и обшарпанной. Усадив спиной к колонне, ловко обмотала его веревкой, сделав петлю на шее. Развязала ремень, стягивавший Олмонду ноги, и вернула Джону.
Отступив, она с удовлетворением оглядела пленника. Олмонд шевельнулся, поерзал, устраиваясь. Неуклюже потер ладони: наручники Джил снимать не стала.
Русалка вдруг без всякой подготовки ударила его ногой в живот. Олмонд скрючился, захрипел – веревка перехватила горло. Джил шагнула вбок, пнула под ребра – раз, другой. Олмонд выгнулся, заскреб по полу ногами, силясь подтянуть тело к колонне. Джил ударила его в пах и, когда Олмонд наконец хрипло вскрикнул, отступила, переводя дух.
Па-лотрашти корчился, сипло кашлял, щерил лошадиные зубы. Джон присел перед ним на корточки, и Олмонд посмотрел на сыщика с ненавистью. От наглой улыбки не осталось и следа.
– Драре, – произнес он и сплюнул. Вязкая слюна заблестела на подбородке. – Увилен киапоро…
– У тебя есть выбор, – сообщил Джон. – Продолжаешь болтать на своем говенном наречии – получаешь по яйцам. Либо нормально отвечаешь на вопросы, и по яйцам получать не будешь.
Олмонд снова закашлялся.
– Кто вы? – спросил он.
Джон покачал головой.
– Это я хотел спросить. Кто вы такие?
Олмонд попытался сесть прямо, но скривился от боли в боку.
– Мы – па-лотрашти. Вианно тран лотрашти берид-до Па…
– Энландрийский язык, говнюк, – напомнил Джон. – Ты на нем говоришь?
– Мы – последние из великого народа с острова Па, – хмуро произнес Олмонд.
– Последние? Сколько вас?
– Двадцать четыре.
– Где остальные? Что с ними стало?
Олмонд блеснул глазами.
– Землетрясение. Остров ушел под воду, почти все погибли. Спаслось двести тридцать душ. Это было давно.
Джон покивал. Что ж, Иматега оказался прав в своих предположениях.
– Как вы здесь оказались?
– Корабль, – буркнул Олмонд. – Мы построили корабль. Тран-ка Тарвем благословил его и повел на восток…
– Повел корабль? Великий Моллюск был с вами?
Олмонд недобро оскалился.
– Он вечно с нами, ищейка.
– Откуда у вас эликсир? – резко бросила Джил. – Старые запасы? От вашего бога? Сколько осталось?
Олмонд издал глумливый смешок:
– Мы сами его готовим. Ловим человечков. Разделываем. Загружаем сырье в машины. Машины дают эликсир. Для всего этого божественное вмешательство не нужно.
– Так, погоди, – перебил Джон. – Вы готовите валлитинар из людей?
– В Энландрии, – с отвращением сказал Олмонд, – получается самый негодный валлитинар, что я пробовал. Слабый, нестойкий. Пить надо помногу, действует всего пару дней. Даже из приканцев и то лучше выходило. Для настоящего валлитинара потребно брать одного из нас. Потомков Великого Моллюска.