– Где вы спрятали лабораторию? – спросил Джон.
Олмонд наклонился вперед, так, что веревка врезалась в горло, и далеко сплюнул тягучей слюной.
– Хер тебе, – сказал он.
Джон стиснул зубы и встал. «Сейчас Джил кинется, – подумал он. – Опять придется оттаскивать. Дам ей на этот раз побольше времени. Совсем обнаглел, паскуда». Но Джил отчего-то медлила, и Джон, стараясь говорить спокойно, произнес:
– Как скажешь. Времени у нас хоть отбавляй. Будешь сидеть без воды и жратвы. Гадить – под себя. На ночь развязывать не будем. Завтра я тебя снова спрошу.
– Хер вам обоим, – ответил Олмонд и снова попытался харкнуть на пол, но только заплевал подбородок. Джил поднялась на ноги. Па-лотрашти вздрогнул всем телом и затравленно поглядел на нее, но русалка тронула Джона за плечо и попросила:
– Выйдем. Разговор есть.
Джон оглядел Олмонда, убедился, что тот надежно обмотан веревкой, и пошел к разбитому окну. Следом за Джил он вылез наружу.
Стоял чудесный полдень, воздух пах медом и солнцем, в высоком небе, звеня, трепетали жаворонки. Роща тихонько шелестела, ветерок трепал Джону волосы, и все это было совершенно некстати, потому что в десятке ре от них сидел связанный пленник, из которого надо было выбить правду.
Джил сделала несколько шагов и уселась в густую траву. Похлопала рукой, приглашая. Репейник опустился рядом.
– Джонни, – сказала Джил, – давай не будем.
– Чего не будем? – не понял он.
Джил потерла лоб кончиками пальцев.
– Смотри… Вот ты спросил, где лаборатория. Он, ясное дело, поломается. Но скажет. Надолго его не хватит. Думаю, уже к вечеру расколется. Или завтра с утра.
– Почему так скоро?
– Действие зелья кончается, – объяснила Джил. – Он же сам сказал, помнишь, – слабый, мол, валлитинар. Действует всего пару дней.
– Ну и прекрасно, – заметил Джон. – Всего-то делов осталось – подождать.
– И что? Вот он скажет. Ты отправишься к Хонне, все передашь. Он пойдет туда, где лаборатория. Обратится в чудище. Перебьет этих… лотрашти. И станет готовить зелье.
– Мне все видится с другой стороны, – возразил Джон. – Я пойду к Хонне, передам информацию, и он мне заплатит. Одновременно с этим ты пойдешь к своему аптекарю – или кто он там, – и тебе он тоже заплатит. На этом наша работа будет закончена, а что случится дальше – не так важно.
«А кстати, кто же все-таки этот аптекарь? – подумал Джон. – Наверное, кто-то вроде Иматеги – узнал про Па, решил во что бы то ни стало разыскать последних выживших… Только, в отличие от бедняги-доктора, аптекарь умен. И не ищет контакта с древней цивилизацией, а попросту хочет сварить зелье. Надо будет Олмонда спросить, вдруг чего знает».
– Джонни, – терпеливо сказала Джил. – Ты что, не понял? Хонна – бог. Он целый мир под себя подгребет. Все будем как эти вот гады.
– В смысле – пить зелье по утрам и ходить счастливыми?
– В смысле – резать друг друга. Забыл, из чего зелье делается?
Джон пожал плечами.
– Ерунда. Не думаю, что для приготовления валлитинара обязательно надо кого-то резать. По-моему, па-лотрашти просто любят пытки, вот и приплели ритуальные жертвы к рецепту приготовления. Да и то сказать – рецепту две с половиной тысячи лет! У нас ученые вон какие… Придумают что-нибудь. Чтоб без жертв.
– Вот, сам же сказал, – подхватила Джил. – Па-лотрашти любят пытки. И при этом счастливые ходят! Неужели не понимаешь? Это такое счастье… поганое это счастье, вот что. Людей режут – сами смеются. А если все как они станут? Я так не хочу.
Джон вспомнил, как читал Олмонда – несколько секунд, пока не свалился от боли. Ликующая радость, кипящая энергия. Сделать что-то… Смеяться… Петь… Убивать…
Он нетерпеливо качнул головой.
– Не хочешь – не пей. Я тоже не буду. Никто нас не заставит.
– Да весь мир будет пить этот валлитинар! – потеряв терпение, воскликнула Джил. – Как ты не понимаешь? Ты что, хочешь среди таких олмондов жить? Вечно счастливых? Открой же ты глаза! Это не счастье, это – дурман вроде опия! Только от опия люди отупелые сидят, а от валлитинара – наоборот.
Джон встал и отряхнул штаны. «Ты – сам по себе, люди – сами по себе. Не будь добреньким. Не лезь спасать кого попало. Не помогай упавшим.
Да провалитесь вы все! Гребаные сволочи, – подумал он, чувствуя, как закипает злость. – „Весь мир“… Я – ублюдок. С детства от вас только и получал, что пинки да плевки. Всю жизнь прячусь, всю жизнь под страхом разоблачения. Работу потерял. Жену потерял. Эту вот… монстру – тоже потерял. Ублюдок. Ублюдок. Катитесь к свиньям собачьим, пейте свой эликсир, режьте друг друга, что хотите, то и делайте, вы этого заслужили».
– А как же твоя мать? – спросил он, глядя сверху на Джил. – Так и останется без зелья?
Джил молчала. Репейник прошелся по примятой траве – десять шагов туда, десять обратно. Гнев постепенно выветривался. Солнце грело затылок, в высокой траве шуршали ящерицы.
Джил подтянула к груди колени и, отвернушись, уткнулась носом в плечо.
– Давай уйдем, – невнятно попросила она. – Уедем куда-нибудь. Просто уедем. Спрячемся, отсидимся. А этого… лотрашти я убью. За доктора. За ту девочку. За всех.
Джон вздохнул, вновь опустился на траву и осторожно обнял Джил. Она не сопротивлялась, но и не ответила объятием, все так же сидела, обхватив колени и пригнув голову. Джон выждал несколько минут и негромко сказал:
– Послушай. Ну что толку сейчас спорить. Он ведь ничего не сказал пока.
– Скажет, – глухо ответила Джил.
– Скажет не скажет… Давай так: ты его сейчас убивать не будешь. Посидим здесь, подождем пару дней. В городе нынче все равно опасно появляться. Жратва у нас тут есть, крыша над головой – тоже. Покумекаем, поговорим.
Джил не ответила. Джон закряхтел.
– Мне тоже не по душе вся эта перспектива, – сознался он. – Правда, не думаю, что у Хонны так быстро все получится. Люди нынче недоверчивые, от богов отвыкшие. Может, у него вообще ничего не выйдет. В любом случае, даже если Фернаклю повезет с его планом, пройдет немало времени. Это одного валлитинара сколько приготовить надо! А Хонна – все сам будет, помогать некому. Так что…
Джил по-прежнему молчала, но уже как-то по-другому. Джон понял, что она ждет продолжения.
– Так что предлагаю для начала дождаться, чего там Олмонд расскажет, – закончил он. – А там и решать. По зрелом размышлении.
Джил не ответила.
– Еще остается проблема с па-лотрашти, – напомнил Джон. – Они все живы, они на нас злы и будут искать. Либо Хонна их убьет, либо нам самим придется. Что-то я не уверен в наших возможностях.
Джил упорно хранила молчание, и Джон решился – ну, не соврать, но покривить душой.
– Можно еще так, – предложил он. – Можно узнать, где лаборатория, пробраться туда, взять столько валлитинара, сколько унесем, и сделать ноги. И принести все твоей матери. А? Что скажешь?
Джил вздохнула, высвободилась из объятий Джона и поднялась на ноги.
– Ладно, – сказала она. – Уговорил. Давай подождем. Надо и впрямь все обмозговать. Но ждать будем недолго. Два дня – крайний срок.
Солнце припекало. Джон украдкой вытер лоб.
– Договорились, – сказал он.
12
Время до вечера тянулось нескончаемо. Репейник даже подумывал, что часы у Джил сломались и идут медленней обычного, но солнце на бледно-голубом небе было с часами заодно и ползло еле-еле, словно увязшая в меду пчела.
Сыщики развели перед церковью костер, подрумянили на веточках грудинку, испекли картошку. Насчет яиц вышел спор: Джил предлагала зажарить их на плоском камне, Джон стоял за то, чтобы испечь. Каждый остался при своем, но, пока Джил искала подходящий камень, Джон зарыл пару яиц в угли, предварительно наколов кончиком ножа, чтоб не взорвались, и когда девушка вернулась, ее ждало готовое яйцо в серой от золы скорлупе.
За всеми хлопотами прошел от силы час. Потом долго, не спеша ели – еще минут сорок. Потом валялись в траве, глядя из-под ладоней на жаворонков в небе – еще полчаса. Джил, належавшись, отправилась в лес – по ее словам, здесь росло полным-полно ежевики. Пока не было русалки, Джон прохаживался перед церковью, поглядывая время от времени в темный провал окна. Если встать чуть наискосок, в окне становился виден Олмонд, привалившийся к колонне. Он сидел не шевелясь, не издавая звуков. Джон курил, думал свое.
«…Хонна Фернакль, значит, у нас не просто богач-меценат, а благодетель с мировым размахом. Куда там профессоров-эмигрантов подкармливать! Ему, Великому Моллюску, целые континенты осчастливить не терпится. Жаль, что так вышло с островом Па, ну да ничего – вон какое поле для работы, миллионы страждущих в одной Энландрии». Джону вспомнились собственные слова, произнесенные тогда, на чердаке: «Пока человек хочет добра для себя – все нормально… Вот возьмем Хонну Фернакля… Личное добро совпадает с общественным…»
Репейник усмехнулся. Сильней ошибиться было нельзя. Нет, ясно, что Тран-ка Тарвем не за просто так дарует людям вечное блаженство: взамен он получит абсолютную власть, а если верить бедному покойному Иматеге, этого добивался любой бог из всех живших. Выходит, здесь как раз личное и общественное совпадает. Но желание творить добро в мировых масштабах никогда добром не кончалось. Всегда появлялись какие-нибудь сопутствующие общему благу обстоятельства, в лучшем случае сводившие это самое благо на нет, а в худшем – обращавшие все в кровавый кошмар. Вот и в случае с валлитинаром: глобальное счастье будет выцежено из крови замученных людей. Конечно, никаких других способов добывать эликсир не откроют, в это даже Джил не поверила…
«Ох, да, Джил. Еще и с Джил трудности начались. Вот что с ней делать? Простодушная девочка считает, что мы можем встать на пути у Тран-ка Тарвема. Порешим Олмонда – и никакой новой эры не наступит. Да ведь на нас свет клином не сошелся; допустим, откажемся мы от расследования, так Хонна кого-нибудь другого наймет – если уже не нанял.