– Ну-ну-ну, – забормотала она, – уже все, все… Ну, будет… Большой мальчик, а расклеился… Тихо, тихо…
Джон, обалдев, наблюдал, как Олмонд рыдает в объятиях Джил, размазывая по ее рединготу сопли и кровь.
– Ты по кому плачешь? – спросила Джил, заглядывая в лицо Олмонду. – По ним, да?
– Да-а, – всхлипнул тот. – По все-ем…
– Ты их убил, да?
– У-у-би-ил, – задергался Олмонд. – А-а-а…
– Теперь жалко?
– Да-а!
– Не знаешь, что делать?
– Да-а-а!!
– Да, – пропела Джил, гладя Олмонда по голове, – Да, да… Скажи, а… если бы можно было все исправить – исправил бы?
Олмонд ничего не ответил, только зашелся безобразным плачем.
– Вот и славно, – продолжала русалка, – вот и молодец. Еще можно исправить. Еще можно, можно…
Олмонд, сопя, глянул на нее. Лицо у него блестело от слез. Джил нагнулась к нему и прошептала:
– Сожгу эти ваши машины. Дотла. И все кончится. Как не было. Не будет больше зелья. Никого не убьют.
Олмонд страдальчески оскалился.
– Тран-ка Тарвем…
– Сдохнет, – убежденно сказала Джил. – Обещаю. И никому ничего. Никогда.
Олмонд глядел на нее, напрягшись всем телом, глядел долго, а Джил, не отводя слабо светящихся глаз, смотрела на Олмонда в ответ. Наконец, па-лотрашти часто закивал и быстро, словно боясь, что передумает и не успеет сказать всего, проговорил:
– Копейная улица, идешь до конца. Потом пустырь, по нему дорожка. Мы ездили, но пройти можно пешком, там пара лидов, недалеко. Дальше сарай стоит, в сарай войдешь, ищи подвал. В подвале – машины. Нынче ночью все там будут. Жертва будет. Можно всех… – Он не закончил и обмяк, уткнувшись лицом в грудь русалки. Та погладила его по слипшимся в колтун волосам и кивнула.
– Молодец.
Олмонд прерывисто задышал, простонал – тяжко, в нос – и невнятно сказал:
– Каере. Каере ме… Унна, каере…
Джил продолжала гладить его по голове. Огонек светильника трепетал, бросая тени на ее лицо. Джон переступил с ноги на ногу.
– Каере, – всхлипнул Олмонд.
– Ладно, – сказала Джил. – Ладно.
Одна ее рука скользнула Олмонду на затылок, другая легла под челюсть. Джил резко повела плечами. Послышался глухой хруст. Па-лотрашти обмяк, только пальцы мелко-мелко задергались – и перестали.
Джил поднялась на ноги.
– Вон, значит, как, – сказала она тихо.
– Чего? – спросил Джон.
Джил покачала головой.
– Они – такие же, как мы. Были раньше. Когда-то. Просто это зелье… Оно их изменило. Понимаешь?
Джон кивнул, глядя на труп Олмонда. Мертвец сидел, привязанный к колонне, свесив голову на плечо. Джил медленно вздохнула, нагнулась и принялась развязывать веревку, стягивавшую тело. Репейник наблюдал, как она возится с узлами – Олмонд, силясь освободиться, туго их затянул, и Джил шипела под нос, ломая ногти. Когда очередной узел поддавался, русалка дергала веревку, выпрастывая ее из-под трупа, и Олмонд подергивался в ответ, словно оживая на миг. Джон – в который раз – отстраненно подумал, как все-таки покойник похож на живого, уснувшего человека, словно от жизни его отделяет какая-то несущественная мелочь, и мертвый вот-вот встанет, будет снова ходить, дышать, говорить…
Джил наконец справилась с веревкой, Олмонд покачнулся и завалился набок. Русалка принялась копаться в замке наручников. Джон не торопил, понимая: ей так надо. Жизнь Олмонда словно разделилась на две донельзя неравные части: в первой, длинной жизни он, опьяненный валлитинаром, убивал и мучил людей, а во второй – сегодня вечером – лицом к лицу встретил все то, что совершил раньше. Нечто вроде этого случилось и с Джил: прежде – русалка, «монстра», чудовище, сейчас – обычная с виду девушка. Она понимала, что чувствовал Олмонд. Потому-то Джил нашла силы пожалеть Олмонда, потому-то и убила, оборвав муки. Потому-то сейчас не могла оставить его тело опутанным веревкой и со скованными руками.
«Ну, – подумал Джон, – а может, на самом деле все вовсе не так сложно. Наручники нам и впрямь могут пригодиться, да и веревка тоже. Олмонда Джил приголубила только для того, чтобы заставить расколоться, играла в „хорошего сыщика“. И убила не из жалости, а наоборот, потому, что с самого начала собиралась, и как раз подвернулся случай. Может, те слова, которые твердил па-лотрашти – „каере ме, каере“, – были не мольбой о смерти, а, скажем, просьбой развязать и отпустить. Впрочем, теперь уже неважно…»
Раздался стальной щелчок, Джил выпрямилась, пряча наручники в карман.
– Совесть выключена, говоришь, – пробормотала она. – Вот и ты такой будешь.
Джон повел подбородком.
– Не понял?
– Да все ты понял, – с внезапным раздражением сказала русалка. – Думаешь чистеньким остаться. Как всегда. Мол, я не у дел, моя хата с краю. Все – сами по себе, я – сам по себе…
– Слушай, Джил, – начал Джон.
– Херня это, – перебила Джил. – Вот увидишь. Лет через пять. Когда все вокруг счастливые будут ходить. Каждый счастливым станет. Проснулся – счастье. Заснул – счастье. Пожрал, посрал – счастье, человека убил – счастье. И лыбятся все. А ты – один, среди них. Счастливцев. Да не выдержишь ты. Сам за валлитинаром придешь, еще добавки попросишь.
Джон почувствовал, как в животе закипает ярость. Все-таки проклятой девчонке удалось его достать.
– Ну и что ты собираешься делать? – спросил он, надеясь, что голос звучит спокойно. – Это прогресс, неужели не ясно? Прогресс не остановить. Может, всю дорогу люди только к этому и шли. Не к машинам, не к магии, а к простому счастью.
– Да не прогресс! – отмахнулась Джил. – Наоборот, зелье нас в могилу сведет. Вон, лотрашти оттого и вымерли, что зелья перепились.
– Чего?
– Помнишь, он сказал, – мол, когда землетрясение было, спаслись только мужики? Это из-за валлитинара. Был бы среди них хоть один нормальный – вспомнил бы о бабах. О детишках. Совесть бы заставила. Со-весть! А эти, – Джил махнула в сторону мертвеца, – только о себе думали. Вот и выжили… одни козлы. Все из-за зелья. Оно им не давало подумать. О том, что сделали. О том, что творят вообще.
Джон понял, что настало время взять инициативу в свои руки. Он с силой провел ладонью по лицу, шагнул к девушке и приобнял ее. Джил не возражала и даже, кажется, прильнула к его груди.
– Так, – сказал он как можно тверже. – Давай бросай свои эмоции и решайся. Сейчас едем в город. Я иду к Хонне, ты, если хочешь, – к своему аптекарю. Встречаемся через два часа на вокзале. И валим из страны. Куда глаза глядят. А? Ну, будь умницей, Джил.
Джил подумала и еле заметно кивнула.
– И пусть Хонна делает с этим гребаным эликсиром все, что ему заблагорассудится, – продолжал Джон, – и пусть все остальное гребаное человечество хоть зальется по уши этой дрянью – я к валлитинару близко не подойду и детей своих не пущу, если появятся… а все остальные пускай сами решают. Каждый сам за себя.
Джил опять кивнула, уже явственней.
– Главное – при Хонне не подавать вида, что мы про эликсир знаем, – добавил Джон. – Едва получим деньги, как можно быстрее валим. Ох, чую: заварушка будет… Ну а если тебе так хочется всем рассказать правду, то мы ее, конечно, расскажем, и даже можем официальное заявление сделать, и перед репортерами выступим, а там, глядишь, вообще книжку напишем… Потом.
Джил что было сил толкнула его, сделав подсечку.
Джон не ожидал – грохнулся. Каменный пол вышиб дух. Джил ловко поймала за руку, вывернула. Щелкнули на запястье наручники. Джон уткнулся в пол щекой, зарычал. Махнул свободной рукой за спину: достать до шеи, до волос, хоть до чего-нибудь. Еще один щелчок – на втором запястье. Джон завозился, сбросил со спины русалку, перекатился, кособоко вскочил, но лодыжки захлестнула петля, и он упал снова, причем треснулся головой так, что звон пошел.
– Холера, – выдохнул Джон.
– Прости, – сказала Джил без особого, впрочем, сожаления в голосе. Она связала Джону ноги, подтащила его к той самой колонне, подле которой лежал Олмонд, и, придав Репейнику сидячее положение, примотала к каменному столбу. Оглядев узлы, нашарила у Джона на поясе нож. Вынула из ножен, зашвырнула куда-то в угол. Нож только звякнул.
– Прости, Джонни, – сказала она опять. – Уж так я решила. Надо пойти и сжечь ихнее гнездо. Потом вернусь – развяжу. Не сердись.
Джон стиснул зубы. Джил отошла на пару шагов, обернулась.
– Если бы сейчас пошел к Хонне… – она помедлила, – потом бы сам всю жизнь казнился.
Джон не удержался и фыркнул:
– Для моего блага, значит, стараешься?
Светильник догорел, в церкви стало темным-темно. Джил, еле видимая в темноте, мотнула головой – блеснули зрачки.
– Не только. Для всех. Если это – прогресс, то не нужен такой прогресс. Вот так.
Захрустел под ногами каменный мусор, затем светлое пятно окошка на несколько секунд закрыло девичье тело, и Джил исчезла. Джон остался в храме – привязанный, беспомощный и злой. Рядом темной грудой лежал мертвец. По углам шуршали мыши, снаружи в густой траве пели сверчки. В остальном было тихо.
– Дура, – сказал Джон негромко.
Он совершенно не представлял, что теперь делать. Мог только ждать. Русалка привязала Джона крепко, но без жестокости, кровь свободно ходила в руках и ногах. Докучали только наручники, ссадившие кожу на запястьях, а в остальном не было никаких крупных неудобств: Джон вполне мог просидеть так до утра. Настанет утро – Джил вернется и освободит Репейника.
Если вернется.
Перед смертью Олмонд сказал: «Нынче ночью все там будут». Па-лотрашти планируют на эту ночь жертвоприношение. Они соберутся вместе – сколько их там осталось? Двадцать? Нет, двадцать один. Они знают, что Джон и Джил захватили Олмонда. Следовательно, ожидают, что тот выдал расположение лаборатории. Они ждут сыщиков. Выставили часовых. Приготовили ловушки. Вооружились мечами и жезлами.
– Дура! – крикнул Джон. Никто не ответил: русалка была уже далеко.
Джил – быстрая и сильная. Она может подкрасться к часовому и свернуть ему шею – так же, как Олмонду. Может парализоват