Джон разжал пальцы и отдернул руку. О’Беннет смотрел на него глубоко посаженными болезненно-красными глазами.
– Да, – произнес Джон хрипло. – Хреново быть вами, Трой.
2
«Пойло» было, пожалуй, самым грязным и неприметным баром Дуббинга. Когда-то в узкие окошки, сделанные на уровне тротуара, днем проникал с улицы какой-никакой свет, а ночью из окошек лился свет уже на улицу – правда, в гораздо меньших количествах. Но копоть на стеклах, ни разу не мытых за два десятка лет, сделала свое дело, и теперь в баре стоял вечный сумрак. На полу валялись сбившиеся в серые комья опилки; пара газовых рожков под низким потолком проигрывала – и никак не могла проиграть – битву с темнотой.
Полки за стойкой висели необычно низко, чтобы Морли, бармен-инвалид, по совместительству хозяин «Пойла», мог легко дотянуться до бутылок. Морли шустро разъезжал в кресле-каталке вдоль стойки, исключительно ловко управлялся с кружками и стаканами, так что, если бы не скрип колес, многие из посетителей и не заметили бы его изъяна. К тому же у Морли имелся главный (после умения разбавлять пиво) для бармена талант: он умел слушать. Понурившиеся над кружкой страдальцы могли часами изливать ему свои беды, и Морли, не перебивая, внимал им, кивал и хмыкал в нужных местах, вставлял пару слов, когда без этого нельзя было обойтись, и сочувственно покачивал головой, если рассказ приобретал особенно драматический оборот.
Неудивительно, что инвалид получал от клиентов хорошие чаевые, а народ валил в «Пойло» не столько чтобы выпить, сколько чтобы выговориться. Неудивительно было и то, что Морли знал очень много тайн и секретов: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Бармен прекрасно умел хранить тайны. Ведь секрет, который перестал таковым быть, уже никому не продашь.
Джон облокотился на дубовую стойку, предусмотрительно выбрав место, где по меньшей мере час ничего не проливали.
– Здорово, Морли, – сказал он.
– Покой, – прогудел бармен. – Тебе налить чего?
Джон огляделся. В тяжелом хмельном воздухе медленно растекался табачный дым, и все было видно как сквозь тюлевую занавеску. Стоял гул, сотканный из бормотания, вздохов, бессвязного пения, звяканья стекла о стекло, косноязычных выкриков и прочего звукового мусора. У стойки больше никого не наблюдалось: только минут пять назад подошел, спотыкаясь, какой-то оборванец, подождал, пока ему нацедят очередную кружку, отчалил и теперь упорно пытался найти свой столик, блуждая по залу неверными зигзагами.
Словом, было безопасно.
– Пить не буду, – сказал Джон. – Я по другому поводу.
Морли качнул лысой, как мяч, головой, продолжая бережно полировать стакан посеревшей от многократных стирок тряпкой.
– Шариков сейчас нет, – буркнул он под нос, не поднимая взгляда от стакана. – «Эхолов» вчера принесли и форин довоенный. Еще есть три кристалла, но все дохлые. И пара амулетов от мигрени. Для тебя специально придержал.
Джон почесал за ухом.
– Не то, – сказал он негромко. – Человека ищу. Прорицатель. Гадания устраивает всякие. Говорит, что духов вызывает.
Бармен поднял стакан, поглядел сквозь него на чахлый свет газового рожка. Видимо, остался доволен результатом, потому что убрал стакан под стойку, извлек оттуда рюмку и принялся протирать ее прежними неторопливыми движениями.
– Я с такими не работаю, – обронил он. – Себе дороже.
– Что так?
Морли дернул бритым подбородком.
– Психи они все. Долбанутые. И с монетой всегда туго.
Джон потянулся к миске с орешками, стоявшей на стойке, взял орешек и покатал в ладони.
– Я тут аванс от клиента получил, – сообщил он задумчиво. – Денег девать некуда. Поделиться, что ли, с кем…
Морли подбросил рюмку в воздух и аккуратно поймал волосатой ручищей.
– Есть у меня приятель, – сказал он, кашлянув. – Сейчас на мели, банчит мелочью. Ну, знаешь, карты, руны, оракулы. В самый раз для всяких прорицателей. Хочешь – могу вас свести. Может, и толк выйдет.
Джон вынул из кармана стопку денег, отделил три бумажки и бросил на стол. Морли забрал деньги и снова занялся рюмкой. На взгляд Джона, та уже блистала, так что резало глаза, но, видно, нет предела совершенству.
– Поезжай в Желтый квартал, – пророкотал бармен. – Ивлинтон, шестнадцать. Там на первом этаже бордель, а под ним – курильня. Придешь в бордель, скажешь мамаше, что хочешь покурить с Лю Ваном. Вот этот самый Лю Ван и есть мой приятель. Поболтай с ним, глядишь, что-то и удастся раскопать.
– Лю Ван? Желтокожий? Он по-нашему-то говорит?
– Понять можно, – усмехнулся Морли.
– Сказать ему что-нибудь? Пароль или вроде того?
– Скажи, что от меня пришел. И что ты – Джон Репейник.
– Он меня знает? – удивился Джон.
Морли поставил рюмку под стойку и взял следующую.
– Знать не знает. Но слышал. Может, выпьешь на посошок?
Джон выпрямился и слез со стула.
– Ты же знаешь, дружище, я сюда не ради выпивки хожу, – сказал он. – Я ради атмосферы.
Он вышел, поймал кэб и поехал в Желтый квартал.
Бывшие подданные Нинчу жили в Дуббинге тесной общиной близ Лаймонских доков. Их объединяло все то, что отделяло от прочих горожан: язык, состоявший из лающих и мяукающих звуков, еда, состоявшая из того, что при жизни лаяло и мяукало (а также пищало, шипело и стрекотало), просторная одежда в ярких узорах, тугие косички на затылке и, конечно, любовь к странному чаю, который обладал таким запахом и вкусом, будто его заваривали из соломы.
Единственное, что с радостью переняли у нинчунцев белые жители Дуббинга, – это привычка курить опий.
Курильни были открыты круглосуточно для всех, кто не жалел пару форинов за трубку. Как-то само собой вышло, что эти заведения совмещались в Желтом квартале с домами терпимости. Скорей всего, здесь был замешан простой расчет: мамаши в борделе, обхаживая раздухарившегося клиента, в нужный момент намекали, что кроме узкоглазых девочек, вина и сластей в его распоряжении может оказаться куда более необычное удовольствие, которое станет достойным завершением славного вечера. Гость пробовал раз, пробовал два… И через месяц-другой ходил в бордель уже не за полюбившимися девчонками, а за полюбившейся трубкой. Что, разумеется, было выгодно для всех. Хозяин курильни наживал барыш, мамаша имела свой процент, девчонки наслаждались минутным отдыхом, а клиент получал опий.
И вдобавок – неотвязную зависимость до конца своих дней. Зависимость, которая делала его счастливым на пару часов в сутки, но взамен превращала остальную жизнь в кошмар. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что у большинства нинчунцев, которые посещали «опиумные норы», – прачек, носильщиков, истопников – жизнь была кошмаром с самого рождения, так что, став курильщиками, они ничего не теряли.
Джон рассеянно глядел в окно кэба. Он подъезжал к докам: старые, но все же добротные дома Тэмброк-лэйн сменились обветшалыми халупами, в которых жили семьи портовых служащих. Кэб обогнул сомнительного вида пивную, откуда несло жаренной на прогорклом жире рыбой, завернул за угол и, едва не задев какого-то пьяницу в рваной матросской робе, поехал по извилистой улочке, ведущей к портовым задворкам.
Мимо потянулись вереницы разномастных хижин, служивших кровом для докеров. Из-под колес то и дело порскали крысы. Один раз дорогу перед самым носом лошади перебежал маленький, лет пяти, мальчик, одетый лишь в грязную рубашку до колен. За плечом у него болтался мешок. Кэбмен выругался и взмахнул плетью, но ребенок даже не обернулся. Джон проследил, как мальчик подбежал к двери одной из хижин и отдал мешок женщине с опухшим лицом. Женщина развернула холщовую ткань, извлекла наружу ободранный, потемневший кочан капусты и скрылась за дверью, на прощание успев подарить Джону взгляд, полный тоскливой ненависти.
Мальчик толкнул дверь, постучал кулачком, но ему не открыли. Тогда он подобрал с земли отвалившийся от кочана мятый капустный лист и сунул его в рот.
Джон задернул шторку и не открывал, пока кэб не остановился.
Насколько унылым и безрадостным был район, который они миновали, настолько же оживленным и пестрым был Желтый квартал. Здесь, конечно, тоже хватало нищеты и грязи. Но все толпились, шумели, деловито покрикивали друг на друга, бегали, топоча деревянными сандалиями. Уличные торговцы визгливо расхваливали товары, прямо на тротуарах стояли тележки с чем-то съедобным, горячим, источавшим острые запахи. В подворотне, собравшись тесным кружком, шестеро мужчин играли в какую-то невиданную игру, по очереди взмахивая над головой руками и азартно, наперебой вопя.
Словом, жизнь здесь не просто кипела, а, казалось, готова была каждую секунду взорваться, как перегретый котел. От всей этой суеты создавалось впечатление, что бедность в Желтом квартале – явление временное, вроде зимних холодов, и скоро обязательно пройдет. Джон знал, что это не так.
Большинство нинчунцев были такими же нищими, как и белые докеры в соседнем районе. Просто здесь принимали жизнь такой, какая она есть, со всеми бедами и неудобствами, и старались урвать частичку радости в самых простых, повседневных вещах. Еду, приготовленную из того, что поймали в ближайшем подвале, можно щедро сдобрить приправами, и абсолютно неважно, чье именно мясо скрывается под слоем жгучего перца и сладкого соуса. Для игры «птица, вода, камень» не нужны ни рулетка, ни крупье – только собственные пальцы. А выигрыш в этой древней игре приносит не меньше удовольствия, чем джекпот в богатом казино для знати. Фонарик из цветной бумаги почти ничего не стоит, зато какой нарядной становится хижина, собранная из ящиков для чая, если над входом повесить гирлянду из бумажных светящихся шаров! И, конечно, кто угодно согласится, что самое большое в жизни наслаждение можно получить совершенно бесплатно – чем нинчунцы обоих полов и пользовались ежедневно, судя по обилию детворы на улицах.
А еще вечером можно накуриться опия.
Джон отпустил кэб и постоял перед выкрашенным в алый цвет домом с шафрановыми ставнями. Дом был окружен низенькой жестяной оградой. Над головой шелестели флажки, не то оставшиеся с праздника, не то повешенные просто для красоты. Мимо просеменил торговец с тележкой.