– Ну извини, братец Лю, – буркнул он. – Жаль, что не можешь помочь. А может, знаешь еще кого, кто бы мог, а?
Нинчунец опять поклонился.
– Не ищите встречи с ветром, – проговорил он. – Когда придет час, ветер сам вас найдет.
Смысл поговорки был не совсем ясен, но общий посыл Джон уловить смог. Ему однозначно указали на дверь.
– Ладно, – сказал он. – Бывай, Лю Ван.
– Недостойный ничем не помог, – сокрушенно проговорил тот. – Прошу, заберите деньги.
Джон взял купюры, засунул в карман. Развернувшись на каблуках, он хотел идти, но запутался в ножках проклятого табурета и чуть не упал. Лю Ван при этом издал странный свистящий звук: то ли прыснул со смеху, то ли выражал сочувствие каким-то традиционным нинчунским способом. Джон не стал оборачиваться, чтобы выяснить. Отпихнув табурет, он вышел из каморки, прошел тесным, душным коридором, толкнул дверь и оказался в полутемном фойе борделя.
Давешняя проститутка, семеня, появилась из-за ширмы и приблизилась к Джону.
– Господин не хочет остацця? – проворковала она. – Господину будет холосо…
Репейник опомниться не успел, как она прильнула к нему всем телом, вздрагивая и суетливо шаря ладонями.
маменька папенька послали за море отдали к мадам в учение дело делать семье помогать негодная дочь плохо зарабатывает глупая без понятия мадам правильно говорит строгая слушаться надо дура негодная никчемная даже этого не может что все бабы умеют всех подвела неумеха зачем такой жить лучше сразу в колодец не могу не могу
Джон, морщась от нахлынувшей мигрени, поймал ее запястья. Хотел отстранить мягко, осторожно. Но она не отставала, поэтому пришлось грубо оттолкнуть.
– Не сегодня, – сказал он.
Она съежилась и закивала. Фингал на скуле был заметен даже в красном свете едва тлеющих газовых рожков. Джон нашарил в кармане смятые деньги, от которых отказался Лю Ван, бросил их девушке под ноги и, крепко шагая, вышел вон.
На улице он с наслаждением втянул в легкие свежий воздух. Свежим тот мог считаться с известной поправкой на запах горелого масла из ближайшей подворотни, смрад красильной фабрики, гнилостную вонь канализации и вездесущий, всепроникающий дуббингский смог. И все же дышалось несравненно легче, чем в борделе.
«Вот тебе и нинчунцы, умеющие радоваться жизни», – подумал Джон.
– Пожрать бы, – с чувством произнес он.
Кэб удалось поймать только в портовых трущобах: в Желтый квартал кэбмены старались лишний раз без нужды не соваться. Забравшись в кабинку, Джон задернул с обеих сторон занавески и стал думать.
Дело становилось головоломным. О’Беннет не видел мага в лицо. Не знал его имени. Маг не оставил следов после того, что сделал – если вообще что-то сделал. По сути, шарлатана не за что было привлечь к суду: он никого не убил, не покалечил, не превратил в чудовище, просто устроил дурацкий спектакль с «вызовом духа» и даже не взял за это денег. Способность, открывшаяся у гэлтаха после сеанса, могла вообще не иметь связи с действиями мага. Вполне возможно, что это была врожденная метаморфоза, которая не проявляла себя до тех пор, пока О’Беннет не переволновался из-за проигрыша на скачках и скандала с отцом. И – хлоп – готово, разбитной богатенький повеса превращается в угрюмого страдальца, который видит в людях только все самое поганое.
«Да, не повезло бедолаге. Хотя, если задуматься, чем мой ублюдочный дар лучше? Стоит кого-то коснуться – узнаю́ такое, чего лучше бы не знал никогда. Да еще башка вечно болит. Мы с О’Беннетом, выходит, товарищи по несчастью.
Ладно, неважно, к делу. Надо подвести итоги. Что я имею в результате? Имею заказ на человека, который неизвестно как выглядит и ничего не совершал. Вот уж правда – ищу встречи с ветром…»
Кэб остановился. Джон сунул вознице деньги, спрыгнул с подножки и вошел в дом.
Нестерпимо хотелось есть.
Поднявшись к себе в квартиру, он, не раздеваясь, прошел на кухню и распахнул дверцы буфета. По счастью, на второй полке обнаружился завернутый в бумагу вчерашний кусок холодной говядины. Джон торопливо покромсал его ножом, запихнул в рот сразу два ломтя и принялся жевать, утирая с подбородка мясной сок и победно сопя носом. После третьего куска он вспомнил про горчицу. Банка, как всегда, стояла не там, где ее оставили. Джон обшарил буфет, заглянул в ящик стола, повернулся к окну и едва не подавился от неожиданности.
За окном, на узком карнизе сидела кошка. Обычная, серая в полоску. Весенний ветер топорщил ей шерсть на хребте, играл кончиком хвоста, заставлял жмурить глаза. Кошка глядела прямо на Джона и беззвучно разевала рот, всем своим видом показывая, как ей неуютно снаружи и как хочется внутрь.
Джон шагнул к окну, неуверенно взялся за ручку. Кошка поскребла лапой по пыльному стеклу, оставив маленький четырехпалый след. На ее шее виднелся узкий ремешок ошейника. Репейник потянул на себя раму, и кошка тут же юркнула в открывшийся проем. Оказавшись внутри, она соскочила с подоконника на пол и принялась тереться о брюки Джона с такой энергией, будто хотела сбить сыщика с ног.
Репейник выглянул из окна. Было совершенно непонятно, каким образом животное очутилось на карнизе седьмого этажа. До земли было порядка двадцати ре. Справа и слева простиралась ровная каменная стена. Теоретически кошка могла спрыгнуть со ската крыши, но шанс приземлиться на скользкий карниз шириной в ладонь был так же ничтожен, как и шанс на этом карнизе удержаться.
Джон хмыкнул и закрыл окно. Кошка все так же увивалась вокруг его ног, брюки по низу уже сплошь покрылись серой приставшей шерстью. Приглядевшись, Репейник заметил, что из-под пряжки кошачьего ошейника торчит какой-то белый цилиндрик. Цилиндрик оказался скрученной в трубку бумажкой. Развернув ее, Джон прочел:
«ТОМУ, КТО ИЩЕТ МЕНЯ
Приходите к семи вечера в Шерстяной док. Найдите заброшенный Склад зеленого цвета. Буду Ждать».
«Когда придет час, ветер сам вас найдет», – вспомнилось Репейнику.
Из коридора послышались шаги – легкие, знакомые. Кошка отпрянула от Джона и вздыбила шерсть.
В кухню вошла Джил.
– Ну как? – спросила она. – Раскопал чего?
Кошка зашипела на нее и попятилась.
– Ого, – заметила Джил. – На улице подобрал?
– Сама приблудилась, – ответил Джон. – По-моему, лучше ее выпустить.
Джил вышла в прихожую и открыла дверь.
– Кис-кис, – позвала она неприветливо.
Кошка, фыркнув, вылетела вон и убежала вниз по лестнице. Джил поглядела ей вслед и заперла дверь.
– Ну так что? – снова спросила она, вернувшись на кухню. – Не зря съездил? Пф… А чем от тебя пахнет? Странно так.
– В борделе был, – ответил Джон.
– А-а, – откликнулась Джил. – Тогда понятно. Мага ты в том борделе не нашел?
– Он сам меня нашел, – ответил Джон и отдал Джил записку. Русалка прочла, нахмурилась и подняла глаза на Репейника.
– Рассказывай.
– Расскажу, только горчицу дай сначала, – попросил Джон.
3
В вечерний час Шерстяной док был безлюдным и тихим местом. Только у дальнего пирса стояла под разгрузкой закопченная баржа-лихтер, и припозднившиеся рабочие, шатаясь от усталости, таскали от баржи к телегам неподъемные тюки с шерстью. Чайки кричали яростно и тоскливо, носились в кровавом закатном небе. Далеко-далеко куранты на башне били семь.
Солнце уже скрылось за крышами мануфактур на другой стороне Линни, но света было еще достаточно, чтобы Джон мог разобрать цвет краски, покрывавшей стены длинных одноэтажных складов. Все они были одинакового грязно-желтого оттенка. Ни одного зеленого здания Репейник не обнаружил – равно как и заброшенного.
Он шел, обходя заполненные бурой жижей выбоины в брусчатке, тщетно приглядываясь к ближним и дальним складским постройкам. Перед выходом он крепко поспорил с Джил. Та рвалась в бой, не отпускала Джона в одиночку, настаивала, что доки вечером – место гиблое. Джон, в принципе, не возражал, но опасался, что если он придет на встречу не один, то маг струхнет и даст деру. Рисковать было нельзя. В итоге кипящая от злости Джил осталась дома, и теперь Джон об этом начинал жалеть. В наступавших сумерках любой цвет превращался в серый. Ночное русалочье зрение оказалось бы сейчас очень кстати…
Джон зазевался, ступил в вязкую лужу и едва не потерял ботинок. Выругавшись, перепрыгнул на сухое место. Солнце тем временем закатилось окончательно, передав дежурство темноте. Брусчатка на этом конце набережной редела, уступая место первородной грязи, болотной глинистой почве, которая от начала времен служила реке Линни берегами. Грязь видела все: зарождение человечества, кочевья диких племен, пришествие Хальдер Прекрасной, расцвет цивилизации, войну, закат той самой цивилизации и, наконец, молодой новый мир без богов и магии. Грязи было плевать на Джона и его поиски, но она была не прочь дождаться, пока сыщик упадет, принять его в липкие объятия и обглодать тело до костей, как она делала это с миллионами его предшественников. Темноте тоже было плевать на Джона, но, судя по всему, она состояла в сговоре с грязью и подставляла Репейнику то кочку, то лужу, то корягу – чтобы свалился поскорей.
Спустя почти час бесплодных поисков ботинки Джона были полны воды, а полы плаща отяжелели от налипшей глины. Репейник уже совсем было собрался поворачивать назад, как вдруг заметил в самом конце складских рядов кособокую темную хижину. В окошке ее мерцала свеча.
Джон вытащил револьвер, подкрался к хижине и осторожно толкнул рассохшуюся дверь. Дверь свободно отворилась. Репейник выдержал минуту и заглянул внутрь.
Его ждали.
У дальней стены поднялась фигура, закутанная в бесформенную хламиду до пят длиной. На полу стояла воткнутая в бутылку свеча, и неяркое желтое пламя освещало на хламиде узоры – сложные, определенно магического толка. Фигура медленно подняла руку, поманила Джона.
Репейник, держа у бедра револьвер, вошел в дверной проем и не торопясь зашагал навстречу. По стенам змеились трещины, с потолка свисали черные лохмотья, пол тошнотворно прогибался под ногами. Пахло гнилью.