офейный огнежог. Этот огнежог валяется у крестьянина на чердаке и ржавеет, потому что в хозяйстве его не применишь, а сдать государству жалко. И тут приходим мы. Предлагаем нормальные деньги, обещаем не выдавать полиции. Многие соглашались… Так вот, Харрингтону удавалось влегкую запускать все эти старинные хреновины. Больше никто не решался. Они ведь опасные, фонят, инструкции нет. Страшно любую кнопочку тронуть. Мы, конечно, были энтузиастами, но не самоубийцами же! А Фрэн надевал свою дурацкую мантию, запирался с раритетом в какой-нибудь брошенной халупе, принимался его рассматривать, крутил, вертел, чуть не обнюхивал… Потом что-то нажмет, что-то повернет – бац! И штуковина заработала. Талант.
– Или просто придурок, – вставила Джил. – Только сильно везучий.
– Везучий, не то слово, – согласился Винпер. – В конце концов эта его вера в собственное везение нас всех и угробила. Загорелось ему найти некую вещицу. Не помню, что именно она могла делать, помню, что страшно могучая хрень, если верить Фрэну, конечно. Подбил нас собраться и пойти ее искать в подземную лабораторию под древней церковью Хальдер. Мы и пошли. Да только когда явились на место, столкнулись нос к носу с агентами БХР, которые как раз вылезали из той лаборатории. Фрэн, мудила, начал палить в них из жезла, завязался бой. Они, конечно, были лучше вооружены и подготовлены: настоящие правительственные вояки. Наших всех положили, остался только я. И – если вам верить – сам Харрингтон. Ему, видно, удалось бежать, везучему говнюку. Ну а меня схватили… и вот я здесь.
Он вновь заперхал, болезненно кривя заросшее грязное лицо.
– Приметы, – напомнил Джон. – Как он выглядит? Нарисовать, конечно, не сможешь…
Винпер отхаркался и сплюнул.
– Не художник, уж извиняйте, – сказал он, ухмыляясь дрожащими губами. – А примет особых, пожалуй, не было. Вот только рост огромный. Патлы седые всегда носил ниже плеч, бородища кустом. Седой, заросший, высоченный мужик.
– Глаза какого цвета? Зубов, может, нет? Родинки, шрамы? – допытывался Джон.
– Глаза… Не помню уже. Обычные глаза, вроде серые. Зубья все на месте, во всяком случае те, которые было видно. Родинок заметных не припомню. Шрамы… А, ну да. Его тогда ранили в лаборатории. Всадили заряд из жезла прямо в спину. Он упал, я еще подумал: конец Фрэну, так ему и надо, падле. Дальше уже не видел, меня скрутили и бросили мордой в пол. Признаться, до сегодняшнего дня его дохлым считал. Живучий оказался, гад.
– То есть у него шрам на спине? – буркнул Джон. – Охренительная примета, ничего не скажешь.
– Может, он после этого и онемел, – предположила русалка. – Тяжелое ранение ведь.
– Может, и так. – Джон устало потер переносицу. – Больше ничего не сможешь припомнить, Винпер? Где он может скрываться, где жил раньше?
Арестант развел тощими руками.
– Мы ж специально такие вещи в секрете держали. Вдруг одного схватят, а он остальных заложит, и пойдет по домам облава. Одно могу сказать: была у него любовь к заброшенным домам. С раритетами всегда работал именно в таких местах, все сходки созывал где-нибудь на окраине, в старых складах или фабриках. Вроде как нравилось ему такое.
– Это я уже понял, – процедил Джон. Его разбирала досада. Визит в Маршалтон обошелся недешево, двух третей аванса, выданного О’Беннетом, как не бывало, да и жаль было впустую потраченного времени. Амулеты, понятное дело, пригодятся самому, но кто вернет потерянный день?
Загремели подкованные сапоги, за спиной Винпера открылась дверь. В окошко дохнуло гнилым сквозняком, Винпер поднялся со стула и, повинуясь окрику, покорно шагнул прочь из каморки. Напоследок он оглянулся и выкрикнул:
– Господа сыщики! Желаю удачи! Найдите эту сволочь, засадите надолго! Он всем…
Послышался глухой удар, Винпер захрипел и смолк. Дверь закрылась. Джон и Джил поднялись со скамеек. Больше здесь ловить было нечего.
– Пожалуйте на выход, – буднично произнес дежурный охранник.
Лязгнул засов, Джон переступил порог и вышел на улицу. Дождь не прекратился, даже, кажется, лил сильнее. Джил запрокинула голову, зажмурилась, слизнула с губ дождевую влагу.
– Ну что, домой? – спросила она негромко.
– Домой, домой, – прокряхтел Джон, нахлобучивая шляпу на лоб. – Прокатились ни за хрен собачий.
Джил огляделась.
– А где этот, который нас сюда вел?
– Майор-то? – Джон тоже окинул взглядом длинный тюремный двор. – А боги дохлые его знают. Пойдем так, небось не заблудимся.
Они поплелись туда, откуда пришли. Занятый раздумьями, Джон не сразу заметил, что из-за стен доносится человеческий шум: гомон, далекие выкрики, топотанье. Вместе с Джил они добрели до углового высокого здания, за которым, как помнилось, надо было повернуть налево; повернули, обнаружили низкую арку с тоннелем; из тоннеля вышли к стене с колючей проволокой сверху.
Куда идти дальше, Джон забыл.
Поспорили, решили бросить жребий по-нинчунски, на пальцах. Джон выбросил «камень», у Джил вышла «вода». Заспорили еще жарче, выясняя, что сильней. Джон считал, что камень останавливает воду и нужно идти направо, Джил говорила, что вода точит камень и надо налево. Пока они препирались, шум за стенами стал громче, можно было уже различить отдельные голоса. Джон прислушался и понял, что происходит нечто скверное. Джил, видимо, сделала тот же вывод.
– Что там за дела творятся? – спросила она хмуро. Словно бы ей в ответ щелкнул выстрел. Кто-то завопил, раздалось еще несколько выстрелов, почти слившихся воедино. Между кирпичных стен шарахнулось эхо.
– Вот дерьмо, – сквозь зубы прошипел Джон, расстегивая кобуру. – Пойдем поскорей.
С револьвером в руке он быстро зашагал вдоль стены – как и собирался, направо. Джил, тихо ворча горлом, поспешила вслед. Крики были слышны все ближе и ближе.
Через полсотни ре в стене открылась арка, заглянув в которую Джон понял сразу две вещи. Первое – что верно выбрал направление, поскольку из арки были видны знакомые окованные ворота на волю. Второе – что на волю им этой дорогой не выйти.
Тюремный двор превратился в поле боя. Похоже, драка, которую пытался усмирить майор Балто, переросла в бунт, потому что арестанты вырвались на свободу, и теперь двор был заполнен оборванными, окровавленными людьми, сражавшимися с охраной. Тюремщиков было меньше, они палили в толпу, но на место тех, кто был подстрелен, лезли новые – из сорванных с петель дверей, из окон с выломанными решетками. Заключенные орали, свистели, размахивали отнятыми у охраны дубинками. На земле лежали тела, вода в лужах была красной.
Джон стиснул зубы.
– Назад, – бросил он, отпрянув за угол арки. Они побежали обратно вдоль стены. Джил была впереди, Джон хотел крикнуть ей, чтобы держалась за ним.
Но не успел.
Из бокового тоннеля, откуда они вышли, показались арестанты. Их было много – целый поток смердящих, тяжело дышащих, жадных до крови хищников.
Джон, почти не целясь, разрядил барабан револьвера по толпе – впустую, от безысходности. Трое человек упали, остальные перевалили через них и устремились вперед.
Джил попятилась, скаля клыки. Арестант, замахнувшийся на нее дубинкой, обмяк и повалился грязным кулем на землю, другого она сцапала за голову и, крутанув, сломала шею, но еще четверо схватили русалку и прижали к стене. Начали сдирать одежду. Джил завыла, принялась лягаться, щелкать зубами. Без толку. Нападавшие брали числом.
Джона тем временем окружили: боязливо, на всякий случай сторонясь разряженного револьвера. Бородатый, с гнилыми зубами мужик, гикнув, взмахнул палкой. Джон перехватил его руку, отобрал палку, толкнул бородача, треснул по черепу. Ткнул другого в горло, третьему попал по ребрам – слабо, на излете. Почувствовал обжигающий удар в плечо. Отскочил, завертел головой, увидел, как падает Джил.
Прыгнул к ней, споткнулся о выставленную ногу и упал сам.
Тут-то это и случилось.
Все кругом вдруг стало прозрачным и хрупким, как сделанные из стекла часы. Как остановившиеся часы. Он видел искаженные грубые лица над собой, занесенные дубинки, готовые опуститься ножи в руках. Видел Джил, сомкнувшую клыки на чьем-то запястье, брызги крови, застывшие в воздухе, как россыпь рубинов. Видел себя, лежащего на земле, заслонившегося рукой от удара. Видел тучи, равнодушно сеявшие дождь над Собачьим островом, видел кирпичные стены и клубки колючей проволоки. Видел это все не своими глазами, а глазами арестантов.
Потому что был у каждого из них в голове.
наша взяла ответят гады за Винпера за всех задавим бабу поймали бабу хочу бей дави первым буду ногами замесим глаза вырежу всех перевешаем где кухня пожрать воля наконец воля баркас захватить бабу раздевай домой скорее отсидимся всех утопим как я его раскатал юшка наружу навались братва дубину дайте вломить жрать охота на чистый двор богатеев резать подыми револьвер бей до смерти все спалим по кирпичику разнесем в пыль растопчем поквитаюсь за десять лет рви ломай пику в бок бритвой по роже огня сюда дави фраеров наше время наша воля вернусь в город найду суку да да да победа
Они словно бы кричали все разом, и Джон кричал вместе с каждым из них. Их мысли были его мыслями, их головы – его головой. Сознания двух десятков людей сплелись в одну паутину, в одну сеть, в центре которой был Джон. Сеть ненавидела его и Джил, ненавидела все вокруг, жаждала плоти, крови и смерти.
Он изо всех сил рванулся – вверх, к свету, к дождливому небу.
И разорвал эту сеть.
Арестанты взревели – одновременно и на разные голоса, будто свихнувшийся дирижер дал сигнал хору безумцев. Дубинки и ножи выпали из рук. Кто-то схватился за голову и рвал волосы, кто-то упал на колени, хрипя, теребя лохмотья на груди, кто-то согнулся пополам и блевал желчью. Потом они так же разом умолкли и один за другим осели наземь. Будто каждый вспомнил нечто важное, требующее тишины и покоя, и прилег отдохнуть.
Больше никто из них не двигался и не дышал.
Джон перекатился набок, вскочил, бросился к русалке. Та поднималась на ноги, с яростным удивлением глядя на валявшихся подле нее людей.