Джон и Джил расположились под окном. Напротив, неловко поджав короткие ноги, устроился О’Беннет. Он избегал глядеть на Джил и на Морли и все время пялился на Предвестник, стоявший в центре комнаты.
Морли сидел рядом с прибором, торжественный, огромный, нескладный. В сумке, которую он принес, была расшитая мантия, и он напялил эту мантию прямо поверх куртки, перед тем как начать.
– Все верно. – Морли склонил голову под клобуком. – Сначала запускаем машину на предсказание. Она просеивает карты, остаются лишь те, которые указывают будущее кверента. Потом надобно заменить неблагоприятные карты на желаемые. И снова нажать рычаг.
– Кверент – это я? – дребезжащим голосом спросил О’Беннет. – Что за слово?
– Монахи в своих трудах пользовались языком, составленным из других наречий, – объяснил Морли. – В него вошли даже слова, которые знали только боги.
О’Беннет хмыкнул. Он оправился от русалочьего паралича, но был нервным, дергался, кривил лицо. То и дело потирая веснушчатый нос, неловко тасовал колоду волшебных карт. Взгляд его был прикован к светящемуся кристаллу в руках Джона. Репейник, не желая рисковать, решил подзарядить кристалл до отказа, и тот пылал лиловым свечением, которое усиливалось, когда Джон сжимал пальцы. Он не знал, сколько у него осталось сил из тех, что дали Джил и О’Беннет. Но чувство было такое, словно этих сил хватит до конца жизни. С самого утра и до сих пор его просто распирало от энергии.
«Что же чувствовала старушка Хальдер, когда пила соки из всей Энландрии? – гадал он. – Неудивительно, что сливала чары в зарядные башни. Если бы копила в себе, поди, лопнула бы». Он еще с минуту полюбовался чистым, как сама любовь, лиловым сиянием, а потом взял с пола Предвестник и задвинул кристалл в гнездо до щелчка.
– Начинаем, – сказал Джон. – Сначала настройка, верно?
Морли кивнул и забормотал какую-то тарабарскую литанию, сложив руки в мудреном жесте перед грудью. О’Беннет прерывисто вздохнул и вложил карты в лоток прибора. Морли, не переставая бормотать, нажал рычаг. Паучьи лапы засуетились, прошелестели колодой и оставили в лотке три цветных прямоугольника.
– Открывай, – бросил Морли О’Беннету. Тот потянулся дрожащей рукой, взял карты и, растопырив их веером, показал всем собравшимся.
Джил тихонько охнула.
Джон вгляделся в рисунки. Первая карта изображала рыжеволосого мужчину, вооруженного дубиной. Он воздевал оружие к небу, лицо его кривила воинственная гримаса, а узоры за спиной походили на языки пламени. На второй карте виднелась зарядная башня, и Джон сразу понял, что так поразило Джил: башня, надломившись посередине, падала на крошечных человечков, собравшихся у подножия. Вся картина была до боли похожа на сцену, разыгравшуюся на площади Тоунстед, когда Найвел Мэллори пытался зарядить свою шкатулку.
Третья карта была знакома Джону – темнота, пустыня, зловещий алый восход.
– Наследник Жезлов – это ты сам, – объяснял тем временем Морли О’Беннету. – Ты хотел многого и сразу, но не знал, как достичь того, что желал, и от этого пускался в крайности. Башня – это крах всего привычного, тяжкие перемены в судьбе. А Ночь означает путь во тьме, полный опасностей и страхов. Но этот путь может вывести к свету…
– Не надо лекций, – лязгая зубами, попросил гэлтах. – Мы ведь настроили аппарат? Уже можно будущее смотреть?
– Можно, – развел Морли руками. – Тасуй и снова клади сверху.
О’Беннет повиновался. Рычаги вновь затрещали, просеяли карты, оставив на сей раз только одну. Морли нахмурился.
– Похоже, в будущем тебя ждет единственный исход событий… Открывай.
О’Беннет перевернул карту и вздрогнул. Он не спешил показывать ее остальным, только глядел, выкатив светлые глаза и шевеля губами. Джон привстал с места, чтобы рассмотреть, что он там такое увидел.
На карте был изображен скелет с косой. Череп таращил провалы глазниц, нижняя челюсть отвисла в мерзком подобии улыбки.
– Смерть, – буднично прокомментировал Морли. – Так я и думал.
– Исправьте это, – пролепетал О’Беннет. Карта мелко дрожала в его руке.
– Вообще-то, не самое дурное предзнаменование, – заметил бармен. – Башня по многим признакам гораздо…
– Хватит меня учить! – взвыл О’Беннет и запустил картой в Морли. Та взлетела в воздух и, кружась, приземлилась рядом с Предвестником. – Исправь то, что сделал, маголожец!
Морли пожал плечами, подобрал карту, сдул с нее пыль и смешал с остальными. Затем принялся перебирать колоду, разглядывая изображения из-под тяжелых полуприкрытых век. Наконец, выбрав, показал картинку всем собравшимся.
На ярко-синем фоне сверкало желтое солнце; в центре карты танцевала смуглокожая женщина. Под ногами у нее виднелось темное пятно, похожее на спутанную веревку.
– Мир, – сообщил Морли. – Символ исключительно сильный и положительный. Если ты не смог найти дорогу в Ночи, то Мир придет к тебе сам.
О’Беннет шумно сглотнул и облизнулся. Морли положил в лоток Мир и нажал рычаг. Зашуршало, загудело, карта провалилась вниз, и прибор затих.
О’Беннет сидел, наклонив голову, словно ждал какого-то сигнала. Стояла такая тишина, что Джону казалось, он слышит, как в углу под потолком паук плетет паутину. Спустя минуту гэлтах поднял взгляд и несмело улыбнулся.
– Сработало, кажется, – пробормотал он. – Да, сработало! Больше не вижу ничего. Ни как ты убивала людей. (Джил скривилась, но промолчала). Ни как ты повел своих приятелей в то подземелье. (Морли дернул щекой). И про тебя ничего не вижу… (Джон напрягся). Ни про лед, ни про повешенно… повеше… Гха-а-а…
Он выпятил челюсть, завел глаза кверху и, как деревянная кукла, боком рухнул на пол.
«Машинка таки наделала бед», – отстраненно подумал Джон.
В следующую секунду поднялась суматоха. Джил подскочила к О’Беннету, перевернула на спину, потрогала шею. Выругавшись, сложила руки в замок, принялась толкать в грудь. О’Беннет безучастно дергался в такт ее движениям, на побелевшем лице его проступили веснушки, глаза мертво белели из-под век. Морли вцепился в прибор, раз за разом бросал сверху злополучную карту, нажимал рычаг. Кажется, они что-то кричали. Доктора надо, за доктором бегите… Помирает… Какого доктора, нас же посадят, всех на каторгу… Плевать, выкрутимся, беги давай… Сейчас, сейчас, надо еще раз, все заработает… Морли, дубина, бросай играться… Сейчас, сейчас, еще разок… Джон, да не сиди ты на жопе, беги… Джон, мать твою… Джон…
Но Репейник не двигался. Он видел, как пышет фиолетовым ореол вокруг головы Джил, видел красную, цвета артериальной крови, ауру Морли, видел, как тускнеет последний желтоватый отблеск над макушкой О’Беннета. Он знал, что должен сделать нечто важное и срочное – и чувствовал в себе силы это сделать, – но не мог понять, что именно требуется.
Все вокруг казалось ненастоящим, как на сеансе с волшебным фонарем. Джил, отчаявшись, бросила возиться с О’Беннетом, только кричала на Джона и на Морли. Бледный неподвижный гэлтах распростерся на полу с задранной на животе рубашкой. Морли тряс магический прибор, карты рассыпались по полу. Все это было рядом и в то же время бесконечно далеко и притом имело очень мало значения.
А затем Джон опустил взгляд и увидел карту, которая лежала рядом с его ботинком. Синее небо. Солнце. Смуглая женщина. Куст песчаного винограда под ее ногами – нарисованный грубо, простыми извилистыми линиями, но все-таки узнаваемый.
И, как только Джон его узнал, то понял, что за солнце было изображено на карте.
Солнце Разрыва.
Он не знал, как у него получилось. Перед тем как закрыть глаза, Джон видел свою комнату: мебель по углам, сгорбленного над прибором Морли, умирающего О’Беннета, Джил с искаженным от гнева лицом. Но стоило зажмуриться, как в лицо сразу ударил жаркий ветер и все стало красным-красно от яркого света, проникавшего сквозь веки.
Он прикрыл лицо рукой, осторожно, щурясь, открыл глаза. Встал, увязая ступнями в горячем песке, огляделся.
Над головой было небо – только не синее, как на карте, а раскаленно-белое. До самого горизонта, куда хватало зрения, расстилались барханы. И вдалеке, колеблясь в миражном мареве, на вершину бархана взбиралась темная человеческая фигурка. Даже отсюда было видно рыжую шевелюру.
– Трой! – закричал Джон. – Эй! Тро-ой!!
О’Беннет не оглянулся. Он продолжал свое бессмысленное восхождение, карабкаясь, оступаясь, съезжая по склону и вновь пытаясь одолеть высоту. Присмотревшись, Джон заметил на верхушке бархана темную кляксу песчаного винограда.
– Холера, – выдохнул он, пускаясь бегом. Как назло, О’Беннет стал взбираться быстрее. Вот его отделяет от вершины десяток ре; вот уже вдвое меньше; вот он поднялся на бархан и выпрямился во весь муравьиный рост.
– Стоять!!! – заорал Джон.
Из песка вынырнуло щупальце – отсюда оно виделось не толще сапожной нити. Нить заструилась по песку, заплясала, чуя скорую поживу. Гэлтах, словно не замечая опасности, слепо двинулся вперед. Его шатало. До куста оставалось всего ничего.
И тогда Джон их увидел.
Они были маленькими, как горошины, и быстрыми, как взгляд. Черные блестящие точки закружились вокруг Джона, облетая по спирали, оставляя за собой короткие шлейфы темноты. Сначала их было немного, около десятка, но, когда Джон подумал про О’Беннета и про то, что сейчас произойдет, из ниоткуда появилось еще с полсотни.
Все они устремились прочь от Джона, сверкающим на солнце антрацитовым облаком пронеслись над барханами и окутали рыжего человечка. Тот остановился, озираясь и слабо взмахивая руками, а точки летали перед его лицом, мельтешили, застили взгляд.
О’Беннет покачнулся, отступил на шаг, другой, опустился наземь и остался сидеть, тупо следя за сновавшими вокруг горошинами черноты. Щупальце винограда забилось, как взбесившаяся плеть, но теперь до жертвы было слишком далеко. О’Беннету ничего не грозило – кроме разве что ожогов на заднице от горяченного песка.
Джон пошел к нему через дюны. Он уже начал привыкать, что может слышать на расстоянии то, о чем думают другие люди. Но сейчас все было по-другому. Он читал не обрывки мыслей О’Беннета, не привычный мутный поток сознания. Джон постигал чужой ум. Чужой нрав. Чужую память.