– Где Джакомо? – спросил Халид. Этот вопрос не давал ему покоя с тех пор, как они добрались до сарая. И теперь, после разговоров о протестах, этот вопрос беспокоил его еще сильнее. – Вы разве не вместе ушли?
Сарра застегнула камзол, сдувая медные пряди волос, упавшие на глаза.
– Это другая проблема.
Роза вскинула бровь.
– Другая проблема?
– Совсем другая. У Джакомо все шло отлично, он вел игру за столом бассетты и держал Романо на поводке. Но потом явились эти двое, искали капитана. Джакомо увидел их и просто окаменел.
– Окаменел? Джакомо?
– Напрочь. Испортил конец игры. Потом начались беспорядки, и Романо сбежал. Я сказала Джакомо, чтобы приходил в наше условленное место, но я его не видела. Наверное, он все еще в игорном зале.
Роза закусила губу.
– Эти вельможи что-нибудь говорили Джакомо?
– Насколько я знаю, нет, – ответила Сарра. – И у них были какие-то дела с Романо, которые тому явно не по вкусу.
Она застегнула последнюю пуговицу, голубые глаза сделались серьезными.
– Одного звали Лоредан. А второго… Петруччи.
Петруччи. Это имя пробудило смутные воспоминания. Стопка зеленых журналов. Крошечный, унылый кабинет с каменными стенами.
Лицо Джакомо, когда он допрашивал незадачливого капитана городской стражи.
Эти Петруччи, должно быть, очень прожорливы.
– В городе творится кошмар, – продолжала Роза. – Куда он мог подеваться?
Халид разжал челюсти.
– Возможно, у меня есть одна мысль.
Девятнадцать
«Это ошибка».
Мысль всплыла в голове Джакомо, как яблоко, прыгающее через бурлящие речные пороги. Но он отмахнулся от нее, направляясь прочь из игорного зала за синьором Петруччи. Джакомо вновь пришлось отогнать эту мысль, когда он свернул на потертую булыжную мостовую рыночной площади Меркато-Веккьо, наблюдая, как бордовая вельветовая шапочка с властной непринужденностью минует людские толпы. И он снова мужественно заглушил эту мысль, когда перед ним возникли ворота особняка Петруччи, по обе стороны которых застыли стражники в ослепительной красно-белой форме. Ворота распахнулись, пропуская хозяина внутрь.
И только когда ворота с лязгом захлопнулись, Джакомо позволил этой мысли вырваться наружу.
«Это ошибка».
Джакомо действительно не стоило этого делать. Он не должен находиться здесь, за воротами этого роскошного особняка дома на окраине Меркато-Веккьо, и сейчас он с досадой осознавал, что обстановка на площади и прилегающих к ней улицах ощутимо ухудшилась за те несколько часов, что прошли с момента его появления в игорном зале.
И тем не менее. Прочитав фамилию Петруччи в журнале записей в Порта Романо несколько недель назад, Джакомо чувствовал, что его раздирают противоречия, к чему он совершенно не привык. Теперь он знал, что Петруччи где-то в городе, или, по крайней мере, скоро прибудут. И если Джакомо Сан-Джакомо не побоялся столкновений с разбойниками и бандитами, а также с Халидом аль-Сарраджем после того, как выбросил в море его обед, то почему так паниковал при мысли об этом доме?
Он сделал все возможное, чтобы избежать малейшего упоминания об имени Петруччи. И ему это удавалось. Вплоть до того момента, как синьор Петруччи подал ему сам себя на блюдечке за игорным столом. «Вот он я, – сказал он. – И что ты собираешься с этим делать?»
Это пробило брешь в защитной броне, за которой прятался Джакомо, и он начал тонуть в нахлынувшем страхе. И вот он сейчас здесь, где быть не должен, потому что…
Он ждал целых четыре года. И теперь, когда дверь, наконец, распахнулась, он должен узнать. Он должен.
Не замедляя шага, Джакомо прошел мимо грозных охранников и, завернув за угол, нырнул в небольшой проулок, примыкавший к задней части дома.
В его жизни бывали запахи и похуже, черт подери, порой от него самого нещадно разило, но эта улочка смердела, и когда его нога угодила в лужу, которая определенно не была водой, его передернуло. Однако размышлять о том, что именно намочило его чулок, было некогда: прямо перед собой он заметил вход для слуг. В любой момент дверь могла распахнуться, и Джакомо не хотел объясняться с какой-нибудь выскочившей ему навстречу служанкой. Придется проявить смекалку и, возможно, пойти на хитрость, а это было непросто, когда все инстинкты побуждали его поскорее распахнуть дверь и ворваться внутрь.
Шагнув назад, Джакомо стиснул губы и принялся свистеть. Этот трюк он освоил еще мальчишкой, носясь по холмам Гроссето [21]. Уже тогда его завораживало подражание, и, хотя он еще не придумывал новые образы и личности, с чего-то надо было начинать. И Джакомо начал с пения птиц. Подражание их свисту и щебету стало непростой задачей, которую он решал до тех пор, пока не научился подражать им настолько хорошо, что птицы не улетали, пока он не подкрадывался совсем близко.
Его семье это не нравилось, они считали подобные занятия пустой тратой времени. Они называли его дураком, лоботрясом и…
Что ж. Большинство членов его семьи называли его именно так.
И сейчас с губ Джакомо сорвался не человеческий свист, а живая и бодрая песня камышовки, крошечной певчей птички, обитавшей в его родных краях. Он так любил эту незатейливую и жизнерадостную песенку, и ей она тоже нравилась, именно эту мелодию она часто просила его насвистывать холодными днями долгой зимы.
Он совсем спятил или занавески левого окна наверху слегка приоткрылись?
Джакомо снова засвистел, да так громко, что любой проходящий мимо любитель птиц мог бы решить, что кто-то жестоко убивает маленькую птичку. Джакомо свистел и свистел, не сводя глаз с занавески, желая, чтобы она шевельнулась, чтобы он понял, что по ту сторону есть тот, кто его слышит и кто узнал его.
– Эй!
Свист стих. Джакомо обернулся. Увлекшись наблюдением за окном, он забыл поглядывать по сторонам и только теперь увидел, что к нему приближаются двое мрачных стражников в красно-белой униформе. Стоявший слева стражник с огромными бакенбардами уже сжимал шпагу. Джакомо привалился к стене, не обращая внимания на отвратительное коричневое пятно, тут же испачкавшее его куртку.
– Синьор! – поприветствовал он их так бодро, как только мог. – Двое синьоров! Или вас не двое? – Он наклонился вперед, едва не потеряв равновесие. – Я… можно мне, – громким шепотом пробормотал он, – пропустить еще… пару стаканчиков.
– Нам лучше увести его отсюда, – пробормотал своему товарищу стражник с огромными бакенбардами, – пока мастер Петруччи не услышал его.
– Ш-ш-ш, – прошелестел Джакомо, качнувшись ближе к нему. – Только не говори мастеру Петруччи!
– Нам нужно доложить об этом? – спросил второй охранник с чисто выбритым лицом.
Джакомо икнул, как человек, которого вот-вот стошнит на ботинки того, кто окажется рядом. Охранник с бакенбардами отодвинулся подальше, чтобы обезопасить себя.
– Хочешь доложить об этом? – спросил он.
Джакомо вновь икнул, и чисто выбритый охранник закатил глаза.
– Давай, – сказал он. – Проваливай отсюда. И больше не попадайся нам на глаза.
– Вы так добры! – пробормотал Джакомо, протягивая руку, чтобы похлопать охранника с бакенбардами по плечу. Но тот шарахнулся от него, и Джакомо, споткнувшись, едва не упал. – Я вас не забуду, замечательные люди…
Занавески распахнулись. И, как Джакомо мечтал столько раз… там была она. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.
Когда он видел ее в последний раз, он еще не был Джакомо Сан-Джакомо. И тогда он был… ну что уж там, моложе. Пятнадцатилетний юноша, он был гораздо добрее, медлительнее, мягче. Счастливее. И уж точно гораздо глупее. Пока… пока…
Джульетта Петруччи. Он не мог не узнать седую прядь в ее каштановых волосах, упавшую ей на лоб, или движение ее губ, когда она беззвучно произнесла его имя.
Склонив голову, он кивнул.
Конечно, это была ужасная ошибка, и будь он в здравом уме, то уже давно бы умчался отсюда с такой скоростью, что успел бы добраться до Неаполя. В следующее мгновение стражник с бакенбардами схватил Джакомо за воротник и встряхнул его.
– Что это сейчас было? – прошипел он, так близко наклонившись к юноше, что обрызгал его лицо слюной.
Он чувствовал, как огромный кулак сжимает его одежду, и все сжалось у него внутри.
– Что? – Пьяное бормотание давалось ему все легче, язык во рту сделался ватным.
– Джорджио. – Стражник с чисто выбритым лицом не сводил глаз с окна Джульетты. Девушка исчезла, но занавески колыхались. – У нашей госпожи завелся поклонник.
Охранник Джорджио крепче стиснул воротник Джакомо, и это было странно, потому что Джакомо казалось, словно его запястья сдавили тяжелые обручи. Руки отяжелели. Господи, он все испортил…
– Госпожа? – выдохнул он. Стена переулка уперлась ему в спину, а из водостока на шею упала капля чего-то холодного и мокрого. Он вздрогнул. Издалека донесся скрип дерева о деревянную поверхность – знакомый, тошнотворный звук. – Вовсе нет, синьор, я просто искал дорогу домой…
– И оказался под окнами спальни синьоры Петруччи, – сказал чисто выбритый охранник, обходя Джакомо с другой стороны. Теперь он словно попал в клетку: за спиной – стена, вокруг – две мускулистые громадины, а звук трения дерева о дерево сделался оглушительным…
«Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum… »[22]
Щелканье деревянных бусин в его пальцах не смолкало.
Джакомо вжался в стену, насколько это было возможно.
– Я ни на кого не смотрел, синьор, уверяю вас…
Горячая и внезапная боль обожгла его, прежде чем он успел понять, что Джорджио врезал рукоятью шпаги ему по ребрам. Он опрокинулся назад, сжимая рукой бок.
«Benedicta tu in mulieribus…»