– Тише, – откликнулся Джакомо, потому что считал, что так будет правильно. – Помолчи.
– У меня сломана рука, а не язык, – со злостью ответил Халид, и его гнев согрел душу Джакомо. – И ты сказал, что мы можем поговорить позже.
– Халид…
Халид закрыл глаза, дыхание сделалось ровным, и Джакомо охватила паника.
– Хорошо, хорошо! – воскликнул он. – Давай поговорим! О чем только захочешь! – Халид снова открыл глаза, в которых сквозь боль промелькнула веселая искорка, и Джакомо наклонился над ним. – Садист.
– Да, – сказал Халид. И затем добавил: – Ты никогда не обчищал мои карманы.
Джакомо расхохотался, чувствуя себя психом.
– Вы все еще озабочены этим, синьор аль-Саррадж?
– Ты осмеливаешься требовать, чтобы я ударил тебя, хотя съеживаешься от страха перед лицом угрозы…
– Я не съеживаюсь.
– Потому что знаешь, что я этого не сделаю. – Взгляд Халида был затуманенным, но пристальным. – Сначала я не понимал. Но теперь понимаю.
– Ты понял? – спросил Джакомо.
Халид довольно кивнул.
– Ты мне доверяешь.
Щеки Джакомо вспыхнули.
– И это все?
– Нет, – сказал Халид, откинув голову назад. – Посмотри в моей сумке.
Джакомо хотел посмеяться над этой просьбой, но в темном взгляде Халида было что-то, что заставило его передумать. Что бы там ни было, для Халида это важно, поэтому он высвободил руку из хватки Халида и принялся рыться в ранце. Он был почти пуст, не считая комплекта одежды, нескольких монет, запасного кожаного шнурка и…
– Письмо, – сказал Халид. Джакомо уставился на него в свете пылавшего очага. – Оно для тебя.
Халид снова прикрыл веки, и на этот раз Джакомо не подумал, что это притворство. Он поспешно бросился к Халиду и слегка встряхнул его, а затем взгромоздился на стол рядом с ним.
– Ты что, теперь пишешь мне письма?
– Оно не от меня, – пробормотал Халид. – От женщины. От дамы.
– От поклонницы? – Он вскрыл конверт. – Ничего неожиданного, но после приезда во Флоренцию я как-то забросил подобные дела и…
В этот момент слова на бумаге начали доходить до него. Джакомо умолк, едва не проглотив собственный язык, мысли мгновенно улетучились из головы.
– Письмо не от поклонницы, – сказал Халид.
«Я оплакивала тебя», – говорилось в письме.
«Я презирала себя», – говорилось в письме.
«Где ты был все это время? Был ли ты счастлив?» – говорилось в письме.
Джакомо почувствовал себя так, словно его ударили в живот. Он чувствовал себя так, словно погрузился глубоко под воду. Ему казалось, что он сходит с ума.
– Нет, – наконец сказал он. – Это от моей матери. – Он посмотрел на покрытое синяками лицо Халида. – Откуда оно у тебя? Откуда… где она…
Халид снова стиснул его запястье, и Джакомо ощутил, что ситуация невыносимо быстро выходит из-под контроля. Мир вокруг стремительно вращался, не давая ему ухватиться хоть за что-нибудь и прийти в себя.
– Прости. Это просто шок, – в конце концов пробормотал он. – Моя семья – это… не то, о чем я привык говорить.
– Ты и не обязан, – сказал Халид, и как, черт возьми, он умудрялся сбить спесь с Джакомо каждый раз, когда открывал рот? Джакомо зарабатывал на жизнь тем, что обводил людей вокруг пальца, а тут появился Халид со своими односложными фразами, каждая из которых заставляла Джакомо чувствовать себя так, словно его переехали на дороге. – Но, если хочешь, я не против послушать.
– Знаю, знаю, – ответил Джакомо. – Но если я не буду мешать тебе спать, Агата превратит мой череп в кубок, а ты тем временем будешь лежать рядом весь израненный и мужественный. А кто я такой, чтобы противостоять столь стойкому молодому герою? – Но, заметив взгляд Халида, он вдруг подумал, что сейчас не помешает говорить более откровенно. – Я ничего не рассказывал… ведь иногда трудно вспомнить, кто я такой на самом деле, когда так часто приходится играть роль других людей. Но это, – он помахал письмом, – это чертеж. Как те, что украла Роза. Это… ах. – В его груди бурлило разочарование. Ну почему ему так трудно выдавить из себя слова?
– Твоя мать нашла меня около Палаццо Медичи, – сказал Халид. – Она хотела поговорить с тобой. Ты тоже искал ее в том переулке. Хочешь ли ты поговорить с ней?
Джакомо поморщился.
– Я не видел ее четыре года.
– Это не ответ на мой вопрос. Почему ты с ней не виделся?
Если бы такой вопрос задал кто-то другой, Джакомо ответил бы легкомысленной ложью. Но это был Халид. Халид, который встречался с Джакомо в доках и переулках Генуи. Халид, который жил в жестоком и коварном мире, но сам так и не стал жестоким или коварным. Он был прав, Джакомо доверял ему. Возможно, Халид стал ему другом.
Он лишь надеялся, что Халид останется его другом после того, как узнает правду.
– Хорошо, – наконец сказал он. – Начну, пожалуй, с самого тривиального. Ты ведь знаешь, что обо мне болтают люди, не так ли? Они говорят, что я сумасшедший. И при всей вашей скрытности, синьор аль-Саррадж, я полагаю, что и вы думаете так же. Ничего страшного, я не держу на вас зла. Потому что, как оказалось, вы были правы. Я сумасшедший. Или был им. Или мне дали в это поверить… Когда я в последний раз видел свою мать, меня звали Джакомо Петруччи. И я исчез.
И это был не его выбор, в чем и заключался весь ужас ситуации. Джакомо Петруччи был мальчиком, который не привык, чтобы ему в чем-то отказывали. За пятнадцать лет его жизни все, чего бы он ни пожелал, подносили ему если не на серебряном подносе, то завернутое в шелковый шарф или украшенное золотом. Такова была беззаботная жизнь младшего сына в богатой семье – от него ничего не ждали, но бросали к его ногам несметные богатства. И Джакомо наслаждался этим, не задумываясь ни о чем.
А ему бы следовало подумать. Но он был молод и глуп, и после жарких свиданий за конюшней он влюбился.
– Я думал, что это волшебство, – сказал он. – Я был одержим театром, понимаешь, и не надо закатывать на меня глаза. Мне нравились костюмы, яркие огни и то, что на сцене люди могли быть кем угодно. Но я также любил истории. Я обожал истории о любви. И это было волшебно – осознавать, что, возможно, люди действительно испытывали то, о чем писали драматурги. – Он криво ухмыльнулся. – Это опьяняет, когда тебе всего пятнадцать. У меня голова пошла кругом.
– Что произошло? – спросил Халид.
– Нас… раскрыли, – ответил Джакомо. – Я никогда не старался соблюдать осторожность. Но здесь мне нужно было быть более осмотрительным, а я не был. А потом меня притащили к отцу и местному священнику, и я понял, какую глупость совершил. Мой отец не знал, что делать, ведь его сын совершил большой грех, но у отца Бернардо появилась идея.
Они называли это место больницей, но оно больше походило на тюрьму – лабиринт сырых комнат с решетками на окнах и цепями на стенах – идеальное место для содержания психически больных, грешных или доставляющих лишние хлопоты людей до тех пор, пока все о них не забудут. Джакомо Петруччи с ужасом наблюдал за тем, как его отец согласился на предложение священника и за определенную сумму отказался от младшего сына. Его протесты привели к тому, что на него надели кандалы. Его слезы привели к тому, что ему поставили синяк под глазом.
– Они не позволили моим близким проводить меня, – сказал он Халиду. – Держали в секрете, куда меня отправили. Но от моей матери ничего нельзя было скрыть. Она… – Джакомо вспомнил, как она нашла его, когда его затолкали в повозку, в кандалах и с кровоподтеками на лице, – спросила, куда я еду. Что я натворил. – Джакомо насмешливо хмыкнул. – Отец мог не рассказывать ей… подробностей, но она знала достаточно. Она понимала, что лучше не задавать лишних вопросов, но все равно сделала это. А я…
Очевидно, я нуждаюсь в дополнительном образовании, представляешь? И вот теперь отправляюсь в университет, чтобы учиться на адвоката. Но я вернусь домой к Новенне [37]. Обещаю.
Он все еще чувствовал на языке медный привкус отчаяния.
– Я хотел умолять ее прекратить все это. Молить ее о спасении. Но она не хотела слушать. Она хотела, чтобы ее успокоили. Поэтому я сыграл свою роль. Я солгал. Придумал этот университет. – Он с отвращением выплюнул это слово. – Несколько месяцев спустя «университет» якобы стал местом моей смерти.
Предположительно. Джакомо Петруччи, конечно же, до сих пор не выбрался из этого места. Он до сих пор часто просыпался ночью, мокрый от пота, и ему казалось, что он умирает в одной из темных и грязных камер. В такие дни он избегал собственного отражения, боясь, что увидит свое исхудавшее и затравленное лицо, гноившееся клеймо, которое они вдавили ему в плечо, кровоточащие губы…
– Но ты не умер, – донесся до него голос Халида. – Ты выбрался.
– Мне повезло. Охранники там особо не утруждались. Я сбежал.
Потому что он притворялся, с тех пор как солгал матери. Притворялся, что он кто-то другой. И находится где-то в другом месте. И это бесило священников и стражников, а потом все стало еще хуже. И тогда он еще глубже погрузился в мечты, что было…
В общем, все было плохо. И Джакомо не видел выхода. До тех пор, пока не появилась птица.
Это была камышовка, которая уселась на высокое узкое окно его камеры, и от звука ее песенки Джакомо рухнул на землю со своей грозовой тучи, и вновь оказался самим собой – сломленный и израненный.
Он плакал, весь день и всю ночь. А потом решил, что будет с этим делать.
– Мошенниками становятся, а не рождаются, – сказал Джакомо Халиду. – Меня создало то место. – Понадобились долгие месяцы ожидания, наблюдений, игр в безобидного безумца, пока он не сумел перессорить охранников, отвлечь священников, украсть ключи и, прихрамывая, скрыться в ночи, впервые за год ощутив приятный холодок свежего воздуха на своей искусанной клопами, покрытой синяками и ожогами коже.