– Как? – упавшим голосом произнес Джакомо.
Роза с трудом перевела дух.
– Вы когда-нибудь играли в игру «Найди Даму»?
III
Тридцать шесть
Доминик злился.
Он готов был в этом признаться, как бы неприятно это ни выглядело. Потому что иначе ему пришлось бы согласиться, что он попросту зализывал раны, словно раненый пес. Его гордость и так изрядно пострадала за этот вечер, чтобы еще добавить сюда и этот позорный факт. Именно так он и думал. И вот, ссутулившись на скамье перед фреской волхвов в полумраке, озаренном сиянием свечей, он молча сидел и дулся.
Бездарный подражатель.
Он разбрасывал слова, топил их в ее яде. Он переворачивал их снова и снова, словно истинный мазохист, ожидая, что они больно ударят по израненным краям его оскорбленных чувств.
Но боли не было. По крайней мере, не от ее оскорбительных слов. И вовсе не уничижение его таланта привело Доминика в эту часовню посреди ночи. Боль от этой стрелы давно притупилась от критических замечаний других ценителей, да и он сам все про себя знал.
Дело было в другом. Весь этот вечер. Внезапная встреча с Розой, или как ее там на самом деле звали, посреди Меркато Векккьо. Ее полный слез шепот в церковном полумраке. Мольба в ее глазах, сменившаяся горькой обидой за мгновение до того, как он бросил ее и ушел.
Он не должен чувствовать себя так ужасно. В конце концов, разве не она его обманула?
Дело заключалось в том, что, как искусный подражатель, Доминик распознал подделку, едва лишь увидев ее. С первой их встречи он заметил маску, под которой пряталась Роза. Но сегодня вечером эта маска спала перед изображением святого Стефана. Все, что она ему рассказала – о Прато, о матери, о Медичи…
Что ему оставалось делать, если она говорила правду?
– Если ты ищешь ответы на свои вопросы, – произнес чей-то голос, – то ты смотришь не в ту сторону. Алтарь у тебя за спиной.
В дверях стоял папа, закутанный в халат. Чувство вины и стыда нахлынуло на Доминика, когда он заметил его. Он тут же вскочил на ноги.
– Ваше Святейшество, – заикаясь, произнес он, – прошу прощения…
– Все в порядке, – откликнулся папа, отмахнувшись от извинений Доминика. Он проследовал к алтарю, его ночные туфли скользили по мраморному полу. – Сегодня вечером мне тоже нужна передышка. Сон всегда ускользает от меня в те ночи, когда я нуждаюсь в нем больше всего. Видел бы ты меня перед папской коронацией. Я был сам не свой от волнения. – Он вскинул бровь, взглянув на Доминика. – Хотя я удивлен, что охрана впустила тебя так поздно.
– Это не их вина, – сказал Доминик. – Я сказал им, что забыл кое-какие инструменты после того, как разобрал строительные леса. У них не должно быть проблем из-за…
– Как благородно, дитя, – усмехнулся Его Святейшество, опускаясь на скамью напротив Доминика. – Не бери в голову. Если завтра гости не будут свободно разгуливать по Палаццо, и то хорошо. Я должен проследить, чтобы Романо отдал приказ своим людям… загнать стадо в загон.
– В загон… – повторил Доминик.
– В свете недавних беспорядков, – с усмешкой откликнулся папа, – мне кажется, что будет гораздо спокойнее, если гости не станут покидать сад, не так ли?
– Да, конечно, – согласился Доминик. Он подумал, знает ли об этом Роза, а потом обругал себя за то, что размышляет о подобных вещах. Какое ему дело до рухнувших планов мошенницы? Ему-то какая разница?
Его Святейшество, казалось, не замечал внутренней борьбы Доминика. Он с интересом истинного ценителя изучал фреску.
– Это замечательно, – пробормотал он.
Доминик склонил голову.
– Благодарю, Ваше Святейшество.
– Особенно лица – теперь они кажутся более живыми, чем были раньше. Ваш учитель может вами гордиться, синьор Фонтана. Хотя он, возможно, не говорит об этом открыто.
Микеланджело Буонарроти никогда не испытывал за него гордость, и Доминик это прекрасно понимал. Но не стоило перечить папе.
– Благодарю вас, Ваше Святейшество, – повторил он.
Возможно, он плохо скрывал свои чувства, потому что папа лишь усмехнулся.
– Ах, не обращай внимания на Микеланджело, – сказал он. – Ему всегда было невозможно угодить, даже когда мы были совсем юными. То, что ты здесь сделал, просто чудесно. Я бы даже назвал это исключительной работой.
Они лгут тебе каждый день.
Доминик больше всего на свете хотел поверить в то, что говорил Его Святейшество. Но он всю жизнь провел в компании великих художников. Он знал, что такое исключительная работа, и его вклад в оригинал мастера Гоццоли не дотягивал до этой планки.
– Я всего лишь художник, Ваше Святейшество, – сказал он, не отрывая взгляда от каменного пола.
Очевидно, папа ожидал другого ответа.
– Твоя скромность делает тебе честь, – сказал он, на этот раз немного холоднее. – Но не позволяй ей умалять свои достижения. Ты можешь сотворить великие произведения. Так же, как Микеланджело до тебя.
Как думаешь, насколько далеко тебя заведет покровительство без таланта?
– Я не Микеланджело, Ваше Святейшество.
Он заметил, что папа сдержал усмешку.
– Я вижу совсем другое, – ответил Его Святейшество, его терпение было подобно бездонному колодцу. – Эта работа о многом свидетельствует. И это то, чего ты смог добиться в одиночку! Представь, что ты можешь создать, работая бок о бок со своим учителем!
Его слова практически повторяли то, что гневно шипела ему Роза, и ее гипнотические темные глаза излучали боль и гнев. Ты всего лишь подмастерье, сказала она тогда. Жертва.
Он каким-то образом умудрился… запутаться. Последние несколько месяцев блужданий по залам, принадлежащим этой богатой и могущественной семье, затуманили его разум. Он почувствовал на себе взгляд Медичи и подумал… а вдруг.
Он отвел глаза, уставившись на кончики ночных туфель папы. Они были великолепны, и Доминик никогда не смог бы себе позволить такую обувь.
– Я мог бы об этом только мечтать, Ваше Святейшество.
– Так ты в полной мере смог бы раскрыть свой талант. А в нашей семье всегда привечали таланты. Вот, – папа указал на фреску, – знаешь ли ты тайну этого произведения?
Доминик провел бесчисленное множество времени, скрупулезно изучая эту фреску, и все же ответил:
– Боюсь, что нет.
– Обычному человеку покажется, что это просто еще одно изображение процессии волхвов, – сказал Его Святейшество. – Но здесь скрыт более глубокий смысл. Каждый человек в этой процессии близок к семье Медичи. Мой отец, Лоренцо, – он ткнул пальцем в восседавшую на коне фигуру в золотом одеянии, – а это старый герцог Миланский. Сфорца [38] тоже где-то здесь, в толпе. И так далее, и так далее. – Доминик замер на месте, слушая рассказ папы. – То, что ты реставрировал здесь последние недели, – это список самых влиятельных людей в Тоскане. Тех, кто был залогом ее процветания. Ее скульпторы, если выражаться в привычных для тебя терминах. Без них Флоренция давно бы впала в анархию.
Пять тысяч мужчин, женщин и детей, вспомнил Доминик слова Розы, и они сделают то же самое и с Флоренцией.
Папа улыбнулся.
– Возможно, ты не ошибся, когда искал ответ на свой вопрос, глядя на эту фреску. Как знать? Следующий молодой художник, который займется ее реставрацией, возможно, изобразит твое лицо среди остальных. В конце концов, Медичи всегда стремились поощрять таланты.
На мгновение Доминику показалось, что слух его подвел.
– Простите мое предположение, Ваше Святейшество, но вы предлагаете…
– Покровительство моей семьи. Думаю, ты и твой учитель – вполне подходящая пара.
– Из-за моего таланта. – Доминик с трудом ворочал языком.
Лицо папы сделалось суровым.
– Я не склонен к излишней лести, синьор Фонтана.
– Конечно. Конечно! Это очень щедрое предложение, Ваше Святейшество.
– М-м, – согласился папа, поднимаясь со скамьи. – Мы поговорим об этом завтра. Тебе понравится у Медичи. И тебе, и твоему учителю.
Доминик склонился в низком поклоне, скрыв от глаз папы свое лицо, и стоял так, пока не стихло шуршание украшенного вышивками халата папы по каменным плитам, а затем дверь в часовню захлопнулась. Доминик остался наедине с фреской и изображенными на ней полчищами союзников Медичи.
Он мог бы сообщить папе о том, что задумала Роза, с ужасом подумал он. Почему это не пришло ему в голову в тот момент?
Пять тысяч мужчин, женщин и детей. И если он не ошибся, то, похоже, Роза собиралась за это отомстить.
Но стоило ли ради слов какой-то мошенницы отказываться от высокого положения, которое даст ему покровительство Медичи? Никто не знает наверняка, можно ли верить словам Розы? И удастся ли ей добиться успеха? Папа говорил о том, что гостей не выпустят за пределы сада – что, если это окажется препятствием, которого Роза не предвидела?
Он знал, с кем ему нужно поговорить. Но не хотел с ними разговаривать. К счастью, было уже так поздно, что любые разговоры пришлось бы отложить до утра. А пока…
У него зудели руки.
Наконец, немного успокоившись Доминик вскочил со скамьи и покинул часовню. Если он начнет сейчас, то к утру тушь высохнет.
У него были свои планы на будущее.
Тридцать семь
Инстинкт подсказал Халиду вернуться в трактир «Вите Конторто». Хотя не было никакой гарантии, что Траверио снова окажется там. Но если догадка Халида о том, кто именно поджег типографию Непи, была верна, то ему придется немного охладить пыл головорезов Траверио.
Когда он вошел внутрь, в трактире было не продохнуть. Он не знал, кто из этих пьяных вдрызг завсегдатаев работает на Траверио, но, по крайней мере, заметил Марино, который сидел за стойкой, заказывая очередную порцию выпивки. А еще через мгновение обнаружил Траверио в его обычном углу, с кружкой в руке. Халид поборол желание вздохнуть с облегчением. Агата неплохо подлатала его, но он сомневался, что смог бы бегать по всей Флоренции в поисках этого человека и не упасть в обморок от слабости. К тому же он не хотел, чтобы Виери воображал, будто убил его.