– И больше вы ничего не помните?
– Нет.
– И очнулись уже на борту спасательного катера, за пределами «Медузы»?
– Очнулся я здесь, в лаборатории Герхарда Липински.
– Ах, ну да, – спохватился Сантос Ортега. – А как попали на катер – не знаете?
– Нет.
– Спасибо, я все понял, – офицер полиции потер руки, словно испытывал удовольствие от разговора. – Вам есть что добавить?
– М-м-м… – Юрген помедлил. – Нет, пожалуй, нет…
– Очень хорошо, просто замечательно! – Ортега вскочил с места, радостно хлопнул в ладоши. – Наконец-то я могу поставить жирный крест на моем первом деле! Сегодня же достану папки из архива, подошью ваши показания, приложу запись и отправлю всю эту мистику куда подальше! Ха-ха! Как говорится: с глаз долой – из сердца вон! Спасибо, Юрген! Вы мне очень помогли!
– Так вы что… – поразился физик. – Разговаривали со мной только ради «галочки»? Для того, чтобы закрыть дело и сдать его в архив?!
– Оно давно снято с контроля, переведено в архив, – радостно оскалился капитан полиции. – Иск о продолжении следствия мог подать институт экспериментальной физики, но там отказались… А мне… Просто мне было чертовски неловко. Понимаете? Я пришел в третий округ зеленым лейтенантом, и с тех пор дело «Медузы» – единственное, где я не допросил всех свидетелей. Где не мог сказать, что работа выполнена «от» и «до», что моя совесть чиста. А ведь это было мое дебютное расследование! Представляете?! Это… это как первый заработок будущего мультимиллиардера… как первые десять центов, с которых начинается капитал… Сегодня я поставил красивую точку в первом расследовании, и моя совесть полностью чиста! Растаял злой рок, висевший над моей карьерой!!!
– Офицер! – физик сжал кулаки. – Рад за вас! Теперь, когда вы получили то, что хотели, могу я задать свои вопросы?!
– Конечно! – радостно улыбнулся капитан Ортега. – Врач запретил рассказывать все, но мы же можем устроить это чисто по-дружески, не ставя медиков в известность? Они ведь такие перестраховщики! Вечно им мерещится, ха-ха… Что вас интересует, конкретно?
– Я ничего не понял! – нервно выпалил Юрген. – Я потерял сознание, что было на «Медузе» дальше, после этого?
– Толком никто не знает, – охотно пояснил офицер. – Кто-то из коллег затащил вас на катер, даже стартовал с «Медузы». Только сам не выжил. Давайте я покажу фрагмент записи, но при условии, что вы не расскажете об этом Герхарду Липински.
– Конечно! – нетерпеливо отмахнулся Шлиман.
– С «Медузы» раздался «SOS». Он звучал на всех аварийных частотах. А потом в эфир пошло видео с борта катера, на котором находились вы. Смотрите…
«Уходите! Уходите! Никогда не возвращайтесь! Никогда не пытайтесь повторить…» – голос Марка Айштейна был каким-то диким, абсолютно неестественным, лицо оказалось перекошенным до неузнаваемости, но Юрген Шлиман не мог не понять: на экране – директор лаборатории.
Где-то рядом промелькнул Януш Боку, и лицо его тоже было страшным, безумным. Затем произошло что-то непонятное: на борту катера вырубились электрогенераторы, свет погас. Юргену померещились какие-то длинные зубастые тени, плывущие в воздухе, но разглядеть подробнее он не успел – тьма скрыла все.
– И что, несмотря на это, несмотря на такие крики, на предупреждение, дело закрыли без колебаний?! – поразился физик.
– Ну… – помялся капитан Ортега. – Не так чтобы совсем без колебаний. Проблемы были… Конечно, Айштейн кричал «Уходите, никогда не возвращайтесь!» – так, словно встретил что-то ужасное, из ряда вон… Однако уже на следующие сутки полицейские, а за ними и спасатели из федеральных сил обшарили всю станцию, и это несмотря на чрезвычайно высокий уровень радиации, электромагнитных помех. И никто – ни один из сталкеров – не обнаружил на борту «Медузы» ничего странного, ничего опасного. Понимаете?
Там было очень тихо и спокойно, никаких признаков беды или угрозы… Люди несколько раз побывали на «Медузе». Это и стало решающим фактором при закрытии дела: все списали на техногенную катастрофу по вине персонала. А что касается Айштейна… Возможно, тот же самый электромагнитный импульс, который отправил вас в кому, лишил рассудка директора лаборатории? Вполне вероятно, Марк видел что-то такое, чего нет на самом деле. Ну, подвело воспаленное воображение… Так что особого значения этим словам не придали…
– А дальше? – возбужденно спросил Шлиман.
– Дальше… – полицейский задумчиво посмотрел на пациента клиники. – Дальше, видимо, с ним произошло то же самое, что и со всеми прочими. С теми, кто оставался на «Медузе». Три года назад я очень хотел от вас узнать – что же с ними произошло. Жесткое излучение? Атомный распад? Воздействие какого-то волнового поля? Я не могу дать точного ответа. Смотрите сами.
И Шлиман увидел фотографии.
Картинка из генераторного отсека. Надпись – кривая, неровная, торопливая – чуть ли не на уровне пола: «Господи, Господи, прости и помоги мне…»
– Надпись выведена кровью, – на всякий случай пояснил Ортега, хотя физик сам понял это, в доли секунды.
Штурманская. Человек в скафандре держит в руках бортовой журнал «Медузы», так чтобы открытая страница была хорошо видна.
«Ад. Сегодня мы открыли Дверь в Ад…» – наискось, в страшной спешке – так, что перо ручки порвало страницу.
И тут вспышка возникла снова, только теперь не за спиной – в голове у Шлимана.
– Господи! – почти беззвучно прошептал физик. – Нам удалось! Удалось!!!
В мозгу сцепились «вагончики», их потянул за собой локомотив, приближая Юргена к пониманию сути.
«Мы как никогда близки к успеху…»
«Ад. Сегодня мы открыли Дверь в Ад…»
«Господи, Господи, прости и помоги мне…»
«Уходите! Уходите! Никогда не возвращайтесь! Не пытайтесь повторить…»
«Они все погибли. Нет, не погибли, ведь документального подтверждения нет…»
«Быть может, они туда и ушли?»
– Капитан Ортега! – прошептал Юрген, возбужденно комкая в ладонях белое одеяло. – Нам удалось! Удалось!!! Понимаете?! Надо известить всех…
– Рад, что помог вам, как вы помогли мне, – вновь подмигнул полицейский. – Только помните, Юрген: доктору – ни слова о том, что я рассказывал о «Медузе». Ни слова! Вот, кстати, у меня осталась еще одна фотография, специально отложил. Это, если память не изменяет, из центральной рубки. Знаете, три года прошло – одно накладывается на другое, прошлое тускнеет, работа такая. Каждый день рутина: огнестрел, убийства, «глухие» трупы. Начальство со своим планом по раскрытиям… О чем это я? Ах да!
Собственно, на станции не нашли ни одного человека, только надписи и следы крови. Но еще вот это… на фото. Потому сначала и думали, что тут возможен состав преступления. А может – техногенная катастрофа? Но дело закрыли, все списав на техногенную катастрофу… Все-таки экспериментальная лаборатория: физика, волны, излучения и тому подобное…
Не переставая говорить, Сантос Ортега передал Шлиману последнее фото – кусок ноги в туфле на высоком каблуке.
Едва взяв в руки эту «картинку», Юрген перестал слышать полицейского. Ортега все бормотал про следственную комиссию, про дело, сданное в архив, про то, что база законсервирована и давно забыта всеми. Шлиман ничего не воспринимал. Вселенная – невероятно огромная, чудовищно тяжелая – рухнула на плечи.
Фотография выпала из трясущихся рук.
– Моника! – истерично выкрикнул пациент.
И медицинские приборы ответили деловитым писком, разноцветным миганием ламп.
«Уходите! Уходите! Никогда не возвращайтесь! Никогда не пытайтесь повторить…»
«Сегодня мы открыли Дверь в Ад…»
– Моника!!! – Юрген Шлиман закричал так отчаянно и безумно, что Сантос Ортега отшатнулся, беспомощно посмотрел назад, на дверь.
А Герхард Липински и его ассистенты – все те, кто три года выхаживал уникального пациента, – уже ворвались в палату, гурьбой. Только было поздно.
Юрген Шлиман вопил что-то свое, больное, страшное, метался в койке, срывая датчики. Затем попытался разбить голову об угол металлической стойки и, даже несмотря на сопротивление врачей, ухитрился дотянуться зубами до собственных вен, надеясь разорвать их.
Капитан Ортега исчез из палаты тихо и незаметно, сообразив, что лучше убраться не прощаясь, подобру-поздорову.
А Герхард Липински с этого дня люто возненавидел всех полицейских. Его жестоко, несправедливо лишили места в Пантеоне. Его имя следовало выбить в верхней строке золотыми буквами – за выдающиеся достижения в медицине, да только Сантос Ортега лишил Герхарда этого шанса. У Юргена Шлимана случилось помутнение рассудка. «Опытный экспонат», доказывавший правильность разработанных методик, испортили в самый неподходящий момент.
24 июля 2114 года
На обследование аварийного корабля отправились втроем, вооружившись мощными переносными фонарями. Слава богу, хоть те лежали на складе, бандиты Майка Рогоффа их не тронули, не уничтожили.
Анатолий Лутченко остался в кают-компании, возле Карла-Хайнца Ризе и Христо Малкова. Старший механик уже чувствовал себя гораздо лучше, чем вначале, после удара прикладом по голове. Можно было надеяться, что пройдет еще немного времени, и Ризе вновь окажется в строю. А вот с Христо следовало повозиться – связист-компьютерщик по-прежнему плохо понимал, что происходит, неадекватно реагировал на самые простые просьбы, то и дело пытался завалиться на палубу – поспать. Его совершенно не тревожило, что «Осел» попал в тяжелейшую катастрофу и членам экипажа, быть может, оставалось прожить всего несколько часов.
Впрочем, Лутченко успокоил товарищей, пообещав и Малкова поставить на ноги. Ради этого Анатолий переворошил кассетницы с неразграбленными препаратами – искал подходящий антидот.
Андрей Славцев, Франтишек Букач и Алессандро Пирелли двинулись на «экскурсию», старательно подсвечивая дорогу, чтобы не ухнуть в какую-нибудь трещину или дыру в металлических конструкциях, если таковые вдруг появились. К счастью, корпус грузовика оказался добротным – выносливым, как и положено любому ослу. Воздух с аварийного судна уходил, но не так быстро, чтобы агония уцелевших людей началась через десять-пятнадцать минут после взрывов. Пока еще по коридорам можно было перемещаться без скафандров, хотя чувство